добычу в пасть, встречались и такие, в которых — правда, ненадолго, на мгновение — сквозила грация и, более того, нерешительность: как бы припоминание среди этой тьмы какого-то зова, услышанного ранее. Особенно часто это происходило в последних сценах пьесы, следующих за разговором Эмилии и Дездемоны. Наклон вперед, рука, тянущаяся к другой руке, то, как Дездемона привстает и, окаймленная белоснежным фоном, делает несколько шагов, — из всех этих движений световой луч не мог вытравить ни эмоций, переполняющих героиню, ни надежды, от которой она не в состоянии отказаться. План режиссера потерпел здесь неудачу. Жесты тоже становятся лицом, и он не может не видеть, что ему не удалось отделить от печальной реальности, которую призван показывать театр теней, то, что в его представлении эту реальность превосходит. Что же делать? Режиссер принимает естественное решение: отказаться от актеров, носителей неустранимой противоречивости человеческого удела, и иллюстрировать текст «Отелло» тенями иного рода. Можно обойтись незамысловатыми имитациями живых существ: тут помогут манекены из магазина художественных товаров, предлагаемые художникам, которые не хотят нанимать натурщиков. Четыре деревянные конечности на шарнирах. Яйцевидные головы без выраженных черт. С помощью этих до предела упрощенных фигурок вполне можно воспроизводить сцены «Отелло»: надо будет лишь посадить рядом с манекенами машинистов сцены, чтобы те их приподнимали, двигали, даже не пытаясь скрыть свое присутствие, ведь их собственные тени внизу, на уровне пола, только усилят тревогу, внушаемую сюжетом пьесы. И действие будет развиваться рывками, с паузами, со скрипучими сдвигами картинки — но не обнаружит ли таким образом и собственную материальную природу, чуждую любому смыслу, само время, время как таковое, пускай и причастное к поступкам и ситуациям, которые мы признаем наиболее человеческими? Пронизывающее наиболее интимные контакты между людьми. Режиссер купил несколько манекенов: в обычных магазинах почему-то тоже есть нужные, притом в человеческий рост. И расставил перед своей верной лампой, правда не без труда: они стояли нетвердо, валились друг на друга, хотя иногда, находя опору в одной из конечностей соседа, могли краткое время держаться, не падать. Но как же он был поражен! Уж не во сне ли он лихорадочно ворочал эти громоздкие, неподатливые конструкции? Как бы то ни было, тени, которыми он манипулировал при помощи своих многочисленных манекенов, отнюдь не расстались, не порвали наконец,