ДИГАММА Бог в «Гамлете» I Репетиции начались в целом благополучно. Но сразу же стало происходить что-то непонятное. Режиссер ощутил острое, тревожное желание расширить сцену. Обычное пространство представлялось ему слишком тесным. На следующий день после первого собрания труппы он решил сломать стенку, оставшуюся от прежней декорации, и яростно набросился с молотком в руке на крашеные доски — те, однако, оказались прочными, не поддавались, и он, заплакав, был вынужден отступить. Все удивились, но желание раздвинуть сценическое пространство передалось актерам. Им нравилось держаться на расстоянии друг от друга. Они как будто намеренно оставляли середину площадки пустой. Актер, игравший Полония, грузный, прихрамывающий, то и дело уходил в сторону, словно искал отдушины в невидимой перегородке; казалось, он испытывает недостаток воздуха. Его звали, он с неохотой возвращался. Что же касается девушки, несколько случайно получившей роль Офелии и любившей сидеть поодаль, глядя перед собой невидящими глазами, то на одной из утренних репетиций она неожиданно вскрикнула, встала с места, выбросила вперед дрожащие руки — мы подумали, она хочет бежать, но куда? — сделала два-три шага и рухнула, тоже зайдясь в рыданиях. Истерика? Не похоже: эта девушка всегда была такой спокойной, старательной. Вскоре постановщик решил, что нужно покинуть театр; более того, уехать как можно дальше, очень далеко, в деревенскую глушь. В поле, под широким низким небом, характерным для этих мест, актерам, разделенным немалой дистанцией, придется особенно громко выкрикивать свои реплики, чтобы их слышали партнеры. Голоса, отраженные соседними скалами, будут возвращаться на сцену с задержкой, смешиваться: появится возможность наслаждаться обертонами, изменяющими звучание и даже смысл произносимых слов. Заросшее травой поле, где мы каждый день ни свет ни заря собирались на репетиции, было усеяно острыми камешками, мешавшими ходить Офелии и Гертруде: те часто спотыкались, ступая по нему на высоких каблуках. Хромой Полоний всегда немного опаздывал. Он приносил с собой вещи из собственного дома, чтобы показать нам и, при случае, использовать в действии пьесы, раскладывал их там и тут, иногда прятал в кустах, где листва была погуще. Вещи были самые неказистые, ведь этот актер жил бедно. Как-то он принес длинную доску со следами красной охры. В другой раз — тарелку с орнаментом из тесно переплетенных цветов и фруктов. На ней неумелым почерком было выведено двустишие о «боге Киферы», который любит «мистерии».