своих колоссальных возможностей. Голос переходил от слова к слову изумительно легко, раскованный и в то же время чрезвычайно серьезный. Он нес на своих крыльях пение других столь же спокойно и приемлюще, сколь и равнодушно, весь оставаясь на собственной вершине, в той области духа, где женственность наконец обрела предельную полноту… Не снился ли он мне? Так оно и было, без сомненья. Я сделал усилие, чтобы проснуться, и это мне в какой-то мере удалось. Тем не менее голос, паривший у меня за спиной над нами всеми, все еще казался чем-то необычным, смущавшим душу. Служба кончилась, зал наполнился скрипом скамей, шорохом шагов. И я увидел среди людей, выходящих из часовни, молодую женщину, толкавшую кресло-каталку с больным. «Кто это?» — спросил я друга, и тот рассказал, что удалявшаяся от нас женщина и еще не старый мужчина, которому она помогала существовать, были мужем и женой. Он внезапно заболел, и ради него она бросила карьеру певицы, обещавшую быть такой же исключительной, как ее большой, очень большой голос. Они вели затворническую жизнь в коттедже, расположенном несколько в стороне от поселка, — родном доме одного из супругов. И, по слухам, никого у себя не принимали, только врача. Она, разумеется, уже не пела, разве что по воскресеньям, во время церковной службы. Это все, что знал о них мой друг. Пока он рассказывал, я смотрел, как певица и больной, теперь отделенные от нас довольно большим расстоянием, медленно движутся по дороге, которая забирала немного вверх; время от времени женщина, преодолевая неровности пути, была вынуждена налегать на спинку кресла обеими руками. С того утра прошло несколько лет, но я не позабыл об этом пении, этом голосе, этом, вероятно, безмолвном возвращении молодой женщины и ее несчастного мужа в их уединенный дом. Она там стареет, ее голос мог потускнеть. Жизнь обошлась с ней несправедливо, говорю я себе; я очень хочу, чтобы этот урон был как-нибудь, хотя бы немного, заглажен. Но разве я в силах что-то сделать для нее? Помочь голосу, просто так, ни для кого, поющему в церкви, и своеобразному свидетельству, которое он несет, быть если не услышанными, то по меньшей мере замеченными? Как? Я умею только писать, все, чем я располагаю, — способность рассказывать, а это, в сущности, пустое дело! Писать — значит оставаться замкнутым в себе, подчиняться своему прошлому, своим безотчетным желаниям; знать о других только то, что отражается в знаках, образующих бледный след нашей речи; не давать, а брать. Я пытался, соединяя слова