Тем временем из Нижнего пришла телеграмма от тамошних губных, разыскавших и взявших Алёну Букрину под стражу, а днём позже и от Куркова с докладом о том, что он везёт беглянку в Москву. Так что за неполную седмицу до Рождества Фёдор Гуров и его любовница оказались соседями по одиночным камерам в Елоховской губной управе.

— Я дворянин, и допрашивать меня под заклятием закон дозволяет лишь с моего согласия, коего я не давал! — сразу пошёл на принцип Фёдор Захарович, стоило приставу объявить Гурову, что у него сейчас будут взяты отпечатки пальцев для проведения розыскных действий.

— В предстоящем действии нет никакой магии, — возразил старший исправник Малышев. Да, заведующий Елоховской губной управой пожелал лично присутствовать при первом в истории этого мира дактилоскопировании подозреваемого. — Только естественная наука, что и подтвердят присутствующие здесь доктор магии боярин Левской и магистр медицины господин Васильков. А потому под положения закона, устанавливающие правила допросов под заклятием, взятие отпечатков пальцев не попадает. Ваш отказ, господин Гуров, законных оснований не имеет, и ежели вы продолжите упорствовать, отпечатки у вас возьмут силою.

Столь обстоятельное разъяснение, подкреплённое прямою угрозою, возымело действие и противиться Гуров не стал. Он, конечно, кривился и всем своим видом показывал нам, что до глубины души оскорблён вынужденным подчинением неприкрытому насилию, но всё же Васильков аккуратно снял с него отпечатки, а затем мы вчетвером составили соответствующее написание, каковое и заверили собственноручными подписями, по всей форме запечатлев тем самым исторический момент. Закончив с этим, разошлись кто куда — старший исправник Малышев вернулся к себе в кабинет, чтобы и далее мудро руководить губной управой, факультетский ассистент Васильков прихватил лист со свежими отпечатками Гурова и отправился сличать их со следами на склянке, мы с Шаболдиным двинулись в допросную, куда пристав велел привести Букрину. Начать Шаболдин решил с неё, давая Гурову время как следует помариноваться в ожидании допроса, а Василькову — поработать со свежими «пальчиками».

В фальшивости алиби своего любовника девица Букрина призналась быстро — через неполную минуту после того, как Борис Григорьевич разъяснил ей, что вину Гурова в убийстве супруги докажут целиком и полностью, а потому продолжать приятные встречи с ним она уже не сможет, по крайней мере, ближайшие лет пятнадцать, а затем поинтересовался, что нравится ей больше, точнее, что не нравится меньше — никак не менее трёх лет каторги за соучастие в убийстве, ежели она будет настаивать на прежних своих показаниях, или сто рублей штрафа за лжесвидетельство, не повлекшее за собою тяжких последствий. Да, строго говоря, алиби Гурову Букрина создавала по убийству травницы Шишовой, а не Ольги Гуровой, но тут нам невольно помог сам Фёдор Захарович, не соизволивший сказать любовнице, для чего именно она должна была лжесвидетельствовать. Главное, Алёна Букрина созналась, что в день убийства Шишовой Гуров к ней после службы не приходил, но заранее наказал ей утверждать обратное.