Чуть ниже груди её тело уже не было человеческим. Оно обрывалось, словно у инвалидов, которые просят милостыню у вокзала, разъезжая на дощечках с колёсиками. Но уходило притом назад и чуть вверх покрытой волосками круглой паучьей тушкой, из которой торчали кошмарным гигантским веером эти жуткие ноги-палки, тонкая шёрстка на которых шевелилась на летнем ветерке заболоченного леса.
Одето существо было вовсе не в куртку, а во что-то вроде плаща с рукавами, закрывающего впереди грудь и падающего сзади на невообразимое сюрреалистичное тело.
Вопль забулькал в горле у Пашки. Перепуганные птицы сорвались с веток кругом, наполняя окрестности дополнительным антуражем чисто хичкоковского карканья. Ледяная вода намочила на заду джинсы, ладони Пашки утопали в грязи: он давил всем телом вниз, словно бы надеясь провалиться под землю отэтого , скрыться, не видеть, пропасть. И кричал, как умалишённый.
— Спокойствие, только спокойствие! — услышал ополоумевший от ужаса Пашка через страшный, нарастающий гул в ушах. Голос Жени теперь доносился сверху, словно она стояла на балконе. Но «она» — была только половиной. — Ты читал же «Карлсона»? Не вопи, всё в порядке! Я не буду к тебе подходить, если ты боишься! Паш! Ну это же я! Прекрати орать! Ну ты чего? Красиво же! Ау! Приходи в себя: нам ещё разбираться с твоими воробьями…
Глава 18 Откровенное наебалово
Пашка сорвал голос, и ор перешёл в скребущий глотку хрип. Она уже подогнула фантасмагорические ножищи и нырнула обратно в кусты, высунувшись только чуть выше груди. И просто ждала.
— Я бы подошла тебя успокоить, но, пожалуй, не стоит, — отметила Женька, когда вопли Пашки заглохли по техническим причинам.
Он забарахтался в вязкой грязюке и чуть отполз назад.
— Да ну ты же бес натуральный, что ты так паникуешь? Я тебе ничего не сделаю! Я помочь хочу! Отблагодарить.
— Па-па-маги…те… — задыхаясь, проскулил Пашка.
— Ну давай, приходи в себя! — прикрикнула Женя. — У меня всё, как никогда, отлично! Честное слово!
— Ты… это… — Он впился полным сакрального ужаса взглядом в скрывший кошмар папоротник.
— Карьеру сделала! — ободряюще подсказала Женя. — Полноценным демоном стала. У меня знаешь теперь, какие возможности! И, кстати, некоторые предрассудки тоже успела пересмотреть. Там, где я уже не работаю, — всё не так катастрофично на самом деле. И многим зайдёт. А кому-то и спасение выйдет. Вообще, мне пока кажется, что раскаявшимся в Раю самое место и договорами их держать от растворения памяти — жестоко и как-то неправильно. Но демон я без году неделя… Рановато и там буянить! — хохотнула она, уже почти что нормальная и привычная, когда стояла в кустах. Почти что получалось смотреть без желания пуститься наутёк через коряги, не разбирая пути. — А наставлять ещё живущих высшим силам с пояснениями — точно дело дурное, — продолжала делиться соображениями Женя, как ни в чём не бывало: будто не торчала из паука-мутанта, а сидела на кухне за ноутом с чашкой ромашкового чайка. — Весь смысл жизни теряется. Человек должен сам определиться, на своём опыте, что ему ближе и как всё устроено. А если где накладки, вроде меня, так они в итоге к лучшему приводят, — сделала она жест вдоль тела куда-то в папоротники, и Пашка опять содрогнулся весь и глубже провалился в топкую лужу. — Вот Демьян Тимофеевич как лучше хотел, а чуть не перекрыл мне наставлениями все перспективы. Короче, ладно. Не о том речь. Это мы с тобой потом когда-нибудь обсудим, если захочешь. Ты как? Оправился вроде? Не хочешь из своей грязевой ванны выползти, замёрзнешь ведь так, — деловито посоветовала она. — Мне надо с тобой поговорить о воробьях с письмами. Услуга за услугу, так сказать.