Она вообще как-то взяла всё на себя.

С сыном поговорила, когда он в себя ушёл.

С адвокатом тоже решала.

– Я действительно ничего не хочу. У меня есть квартира бабушки, я туда перееду.

– Квартира сдаётся… – Максим пытался как-то остановить жену, образумить. Он реально хотел по-честному! По закону.

Он и Катарине сказал – всё будет по закону. А она ревела на его плече.

– Ничего не надо, Максим, любимый, ты только. Только ты… мы проживём, мы заработаем. Отдай ей всё, пусть… пусть подавится.

– Катя!

– Прости, прости. Не то говорю. Знаешь, я верю в карму. Мы и так с тобой очень плохо поступаем. Понимаешь? Наше общество считает, что это плохо. Плохо любить. Плохо чувствовать. Но ты же не виноват, что не чувствуешь больше к ней? Не любишь её? Ты не виноват! Это судьба, рок! Мы не виноваты, что полюбили, милый! Почему нас все осуждают? Почему?

Максим не очень понимал, кто их осуждает.

Хотя нет, понимал. Видел взгляды коллег. Тех, которые прекрасно знали его Верочку.

И близкий друг, Витька Павлов, специально приехал, пару лет не виделись, созванивались только, большими людьми стали, встретиться даже за рюмкой чаю недосуг, а тут…

– Ты с ума сошел, Ерёменко?

– Вить, давай не будем…

– Давай будем, а? Ты… как ты мог? Ты… Верку… Ты просто…

– Хватит, Вить, тебе напомнить, что ты сам говорил? Про семью, про брак? Про Аллочку свою? Про то, что и сам не прочь…

– Да я… Если бы у меня была такая как твоя Вера…

– Какие проблемы? – усмехнулся горько Макс, – Вера свободна!

И получил в челюсть.

– Чудак ты, Ерёменко, на букву «эм»…

И уехал.

Максиму тоже хотелось уехать.

Куда подальше.

Вся эта история его вымотала. Он уже не хотел ничего.

Достало.

Даже Катарину особо не хотел. Так…

Секс у них был. Как только она поняла, что товарищ уже никуда не денется – дала.

Обставила это, разумеется, красиво.

Не в смысле там бельё надела, свечи, музыку. Нет. Пыталась сыграть робкую девственницу, которая в первый раз даёт.

Максим не особенно понял, зачем был этот спектакль, слёзы, объяснения с придыханием. Нет, секс ему «зашёл». Хорошо было. Катарина дело это знала и умела. Невинность изобразила, но мастерство-то не пропьёшь.

Было хорошо.

А потом…

Потом почему-то стало так хреново. От всего.

От того, что жизнь развернулась задом, как избушка на курьих ножках.

От того, что жизнь эта оказалась не такой прекрасной, как он себе представлял.

От того, что внутри, там, где, наверное, предполагалась душа, он чувствовал какой-то постоянный зуд.

Он вспоминал, что раньше такое было. Давно. Еще в школе. Ему никак не давалась химия, хоть ты тресни. И вот в те дни, когда был урок, он с утра начинал чувствовать этот зуд, беспокойство. Даже если приготовил «домашку», даже если тему более-менее вызубрил. Зудело. Или свербело. Он не знал, как правильнее объяснить.