своего времени ее при таких цифрах попросту не с чем сравнивать. Переводческая наука с ее сводом принятых правил еще не существовала; Лютеру фактически пришлось ее изобрести, раз уж нужно было примирить и филологическое почтение к языковой природе первоисточника, и неизмеримо важную смысловую ценность, и удобство восприятия. Но пришлось также сконструировать новый язык. За основу был взят делопроизводственный саксонский язык, относившийся к верхненемецким диалектам, Meissner Kanzleisprache; однако если простоту некоторых новозаветных текстов передать было несложно, то ближневосточная цветистость иных ветхозаветных книг требовала выбора. Чему следовать: привычной логике латинского перевода или букве масоретского текста со всей подчас необычностью словоупотребления? Отвечая в своем неподражаемом бранчливом стиле критиковавшим его перевод «папистским ослам», Лютер высказался исчерпывающе: «Не следует спрашивать у букв латинского языка, как нужно говорить по-немецки… но следует спрашивать об этом у матери семейства в доме, у детей на улице, у простого человека на рынке, глядеть на их уста, как они говорят, и по этим образцам переводить — и тогда они это поймут и заметят, что с ними говорят по-немецки» [78] . Конечно, сам стиль у Лютера совсем не уличный, не базарный. Конечно, есть у него и искусственные буквализмы, как, например, во второй главе Бытия, где в Синодальном переводе Адам говорит о Еве: «она будет называться женою, ибо взята от мужа». Следуя за древнееврейским, где вместо «мужа» и «жены» — однокоренные «иш» и «иша», Лютер пишет: «Man wird sie Männin heißen» — «Она будет называться мужчиницей/человечицей». Конечно, он чуть правит жгуче важный, едва ли не самый жизненный для его учения стих Нового Завета (Рим. 3:28 — «ибо мы признаем, что человек оправдывается верою, независимо от дел закона»), вставляя слово «allein» («только»), так что получается совсем уж безусловное оправдание одной верой. Но в основном его перевод — текст, выдающий руку не только педанта-переводчика и не только церковного реформатора со своей повесткой дня, но и большого литератора с невероятной языковой интуицией. Именно поэтому Библия Лютера — веха не одной лишь церковной истории, но и лингвистическая и литературоведческая, сравнимая с творчеством канонизировавших тосканское наречие ренессансных поэтов Италии. За сто лет вот этот Deudsch Лютерова перевода превратился в язык общегерманской словесности, во внеисповедную образцовую классику, на которой воспитана вся та великая немецкая