Увидев меня, женщина отложила тряпку и откинула со лба прядь мокрых волос.

— Господин желает чего-то еще от бедной женщины? — с обреченностью, но одновременно с едва уловимым ехидством в голосе спросила она.

— Господин желает поговорить, — ответил я, — но здесь это делать невместно.

— Да, но… — начала возражать она, но мне были неинтересны любые ее возражения.

— Эй вы там, — повысил я голос, — я забираю у вас эту женщину, и может быть, даже навсегда. Так что приготовьтесь, что она к вам не вернется и поставьте кого-нибудь иного на эту грязную работу.

Старший повар, тучный смуглый толстяк, только равнодушно пожал плечами. Тут больше не находится желающих спорить с человеком, который победил самого Ареса, и которому благоволит сама Кибела. Дураков больше нет — они все умерли.

Ефимия поднялась на ноги и оправила свою хламиду.

— Ты будешь разговаривать со мной так же, как говорил с бедным Терресием? — спросила она меня, — весь храм слышал, как он кричал, пока вы его пытали.

Да уж, это заклинание правды — действительно страшная вещь. Ведь оно не просто заставляет человека правдиво отвечать на вопросы, как некоторые продукты переработки листьев коки. Совсем нет. Заклинание правды пробуждает в человеке весь тот стыд, всю ту совесть, всю честность, которые он был вынужден позабыть для того, чтобы пойти на преступление. Находясь под этим заклинанием, Терресий буквально умирал от стыда и мук совести — таких мучений мы не смогли бы ему причинить, даже прижигая его изнеженное тело раскаленным железом. Слишком много он нагрешил, и слишком глубоко пал, слишком тяжким был груз, слишком велика боль. Он и умер прямо во время допроса — правда, успев назвать имена всех своих сообщников и сообщниц.

А вот на фон Меллентина это нифига не подействовало. Тевтон непробиваемо был уверен в своей правоте — и хоть ты режь его на куски, никакие угрызения совести его не мучили. По-моему, он вообще не знал, что это такое и с чем ее едят — какая-то там совесть. Сбылась мечта Алоизыча об арийцах, напрочь лишенных этого химерного чувства. Пришлось подключить к допросу саму Кибелу, наложившую на этого мерзавца свое болевое заклинание. С ним дело пошло на лад, и фон Меллентин заговорил — точнее, торопливо заблеял, выплевывая слова. Оказывается, он умел только причинять боль, и совершенно отказывался ее терпеть. Но впрочем, этот допрос всего лишь подтвердил то, что мы уже знали и что подозревали, поэтому, не доводя мужчинку до болевого шока, отправили его на брачное ложе Кибелы, делать ей очередную дочь. Это вообще не здесь, не в храме, так что предсмертных криков мерзавца уже никто не слышал, о чем я ничуть не жалею.