– Почему ты смеёшься? – наконец-то отрывает взгляд от ее губ Дауд.

Ясмин развязывает узел на жилете и, скинув его на пол, оттягивает ворот рубахи.

– Я ношу не только его метку, на мне вырезаны его инициалы. Кому я нужна такая, насквозь пропитанная его запахом, с отпечатками его зубов и рук, с его мощью? Кто осмелится пойти против него, когда как ты даже отпустить меня струсил? – спрашивает Ясмин, пристально смотря в его глаза. – Я реалистка, так что никто. Поэтому мне легче убежать и скитаться, пока она не заберёт меня, чем верить в то, что прискачет прекрасный принц и спасёт меня от чудовища. Мы не в сказке живём, и принцы у нас тут только по титулу. Поэтому эта ночь – моя свобода, я не буду бояться этой ночи, не буду думать ни о чём, – подходит к нему девушка и, протянув руку, касается его щеки. – Помоги мне.

– Всё может быть, жизнь ведь непредсказуема, – хмурится Дауд. – Кто-то обязательно протянет тебе руку помощи, а пока свобода дорого может тебе обойтись.

– Не пугай мёртвого смертью.

– Ты не представляешь, чего ты стоишь, – повернув лицо, касается губами ее ладони мужчина. – Ты словно солнце, и даже в роскошном Идэне, где всё сверкает, ты всё равно самый яркий свет, – протягивает руку со страхом, не реакции девушки боится, а того, что убирать не захочет. Поглаживает ее гладкую щеку, Ясмин даже не дёргается, наоборот, веки прикрывает, щекой о его руку трётся. Ясмин, как зверёк, оголодалый до ласки, каждое прикосновение внутри вибрацией отдаёт, тянуться заставляет. Она даже имени этого воина не знает, ничего, кроме восхищения его внешностью, к нему не чувствует, но он касается, и в ней ледяные плиты от казалось бы навеки замерзшего сердца откалываются, таять начинают.

– Обними меня, – одними губами шепчет, лбом к его груди прислоняется, и Дауд больше не думает. Он полностью этому пропитанному отчаянием голосу отдаётся, притягивает ее к себе, впечатывает в грудь и так сильно обнимает, что отпечатки Арслана на девушке алым пламенем вспыхивают, но Дауд их прикосновениями гасит, к каждой ладони прикладывает. Он ее ребра сквозь ткань считает, по спине проводит, ласкает. Дыхание становится прерывистым, воздух накаляется, ложная надежда бьёт в голову, уводит почву из-под, иначе с чего это вдруг Ясмин на шкурах лежит, его обнимает, горло под поцелуи подставляет. Ее губы слаще всех фруктов и ягод, они по сладости с финиками конкурируют, Дауд целует ее и окончательно с разумом прощается. Целует и оставляет в прошлом, которое наступило до прикосновения к ним, все свои принципы, свою веру, свои страхи. Дауд обращается с ней нежно, никаких резких движений, никакой боли, зверь рвётся, сгорает в нетерпении, но тщательно цепями обмотан, потому что девушка перед ним наизнанку вывернута, и каждый миллиметр ее плоти кровоточит и болит. Дауду всю ее вылизать, поцелуями как обезболивающим, покрыть. Душу ее не залечить, но ласку и покой пусть и на одну ночь он дать сможет. Взамен он всё равно большее возьмёт, взамен он впервые ощущение свободы почувствует. Свобода Дауда от ее свободы отличается, и она в первую очередь от самого себя, от правил, придуманных из-за прошлого, от веры, что всё может быть только по одному сценарию, и нежелания рассматривать и другой вариант. Ясмин к теплу тянется, не верит, что можно и так, что можно без боли, можно хотеть, она обвивает руками его шею, раскрывает губы, когда он ее целует, переплетает с ним язык. Пальцы по ее щеке через горло к ключицам, плечам ползут. Дауду сладко, Ясмин больно. Эта боль не такая, как с Арсланом, это едкая, разъедающая глаза боль того, что так же с истинным не будет, хотя должно было, хотя все эти легенды, сказания отцов – именно это и обещали. Ясмин росла с верой в это, что же в жизни могло пойти не так, что заботу и ласку она получает от того, кто ей судьбой предназначен не был. Где она ошиблась, что обожглась уже два раза, что от обоих мужчин, повстречавшихся на пути, получила только холод и боль? Врут те, кто говорит, что шанс есть всегда. Некоторые ошибки ничем не исправить. И пусть сегодня ошибается Ясмин. Она не в силах с этими эмоциями справиться, плачет, всхлипывает, Дауд ее слезы сцеловывает, а девушка «не останавливайся, прошу» молит. Эта ночь – это борьба с путами вчерашнего прошлого, где от взгляда Монстра ее ничьи прикосновения и поцелуи не спасут. Ясмин это знает, она из себя эту впившуюся в запястья кандалами, сросшуюся с мясом, проволоку чужой одержимости с каждым его толчком выдёргивает, слезами, без остановки по лицу катящимся, яд Арслана вымывает. Метка на ключицах будто шипит и пенится, на её месте кожа расходится, обнажает пульсирующую красную плоть, но Ясмин не останавливается.