Можно было подумать, что имущество хозяина недавно ушло с молотка за долги. Но никаких долгов Худолей никогда не делал. Он не играл в азартные игры, был равнодушен к вину, к еде. Ел, только чтобы не чувствовать голода, не важно что. Пил спиртное только в тех случаях, когда нельзя было отказаться. Единственной его слабостью оставались женщины, вернее молоденькие барышни. Он их просвещал, посвящал, учил неустанному духовному деланью и поиску путей к сокровенным древним знаниям.

Зиночка, которая давно уже никакую гимназию не посещала, прошла у Худолея «трехплановое благословение». Давать его женщинам имел право только мастер высокого посвящения. Несмотря на таинственность этого магического действа, в чём оно состоит и как происходит, догадаться было несложно.

Ледяной метельной декабрьской ночью Федор Фёдорович Агапкин удостоился чести посетить квартиру мастера на Мясницкой.

Он отсыпался после суточного дежурства в госпитале. Его разбудил Володя, мокрый, взъерошенный, сказал:

— Собирайся, быстро! Саквояж свой возьми.

— Куда? Зачем? Что случилось? — бормотал Агапкин, путаясь в одежде, которую Володя кинул ему на диван.

— Объясню по дороге.

У подъезда ждал извозчик. Ревел ветер, в лицо бил колючий снег, улицы были темны и пустынны. Извозчик тронулся сразу, как только они сели, видно, заранее знал адрес.

— Да в чём дело? — Агапкин поёжился, натянул на колени жёсткое вонючее одеяло.

Володя хотел ответить, но не смог. Он начал чихать и сморкаться.

— Смотри, ты простужен. — Агапкин приложил ладонь к его мокрому лбу. — У тебя жар, тебе надо в постель. Куда мы едем?

Володя чихнул, наверное, раз двадцать, чуть не потерял сознание. Сморкался, жадно хватал ртом воздух, вытирал слёзы, наконец произнёс сипло:

— Зина рожает.

— Где?

— У Худолея, на Мясницкой.

— Послушай, но я не акушер.

— Неважно. Примешь. Рената поможет, она закончила курсы.

— Почему нельзя вызвать нормального специалиста?

— Потому! — рявкнул Володя и опять принялся чихать.

Агапкин машинально, в десятый раз, повторил «будь здоров», протянул ему свой платок и, все больше волнуясь, спросил:

— Скажи, что будет с ребёнком? Куда они его денут?

До конца пути он так и не получил ни одного вразумительного ответа. Володю бил озноб, лоб его пылал, голос совсем сел. Расплачиваясь с извозчиком, он рассыпал деньги, Агапкину пришлось собирать их в снегу, на мостовой. Володю он втащил на себе в незнакомый подъезд. Хорошо, что квартира была на первом этаже, не пришлось подниматься по лестнице.

Дверь открыл Сысоев, молодой человек с бараньими глазами, поэт и бывший дьякон. Он был красен, скалил зубы в бессмысленной улыбке. От него пахло коньяком. Агапкин удивился странности обстановки, голым стенам. Володя едва держался на ногах.