Санкт-Петербург, апрель 1817 года. Зимний дворец.
Княжна Анастасия Григорьевна Шаховская проснулась затемно - по привычке, которую выработала за три года службы. За окном еще было черно, только редкие фонари на набережной слабо золотились в предрассветной мгле, отражаясь в свинцовой воде Невы. Где-то вдали прокричал ночной сторож, возвещая конец смены, и снова наступила тишина - та особенная, петербургская, когда город замирает перед пробуждением.
Двадцать два года. Она чувствовала их тяжесть - не возрастную, а ту, что складывается из ответственности, бессонных ночей и вечного напряжения при дворе. Камер-фрейлина императрицы - это звучало гордо, но за этой гордостью стояли долгие часы на ногах, тихие интриги, умение молчать и улыбаться, когда хочется плакать.
Горничная Ариша уже ждала с кувшином воды. Анастасия слышала, как та возится за ширмой, как плещет воду в медный таз, как позвякивает гребнями и шпильками. За три года они притерпелись друг к другу, и Анастасия ценила эту девушку за молчаливость и расторопность.
- Ваше сиятельство, платье готово, - сказала Ариша, разворачивая придворное платье из бледно-голубого шелка. - Сегодня будет утренний прием.
- Знаю, - ответила Анастасия, вставая с постели.
Она накинула халат - теплый, домашний, подаренный матерью на прошлое Рождество, - и подошла к умывальнику. Вода пахла медью и была обжигающе холодной. Анастасия умылась, провела мокрыми пальцами по вискам, прогоняя остатки сна. В зеркале отражалось бледное лицо с правильными, чуть резковатыми чертами: высокий лоб, темные брови вразлет, глаза цвета осеннего неба - серые, с золотистыми искрами, которые появлялись только при ярком свете. Она была красива той холодной, породистой красотой, которая не нуждается в румянах и улыбках.
- Помоги одеться, - сказала она, отходя от зеркала.
Ариша подала корсет - жесткий, на китовом усе, стягивающий талию до неприличной узости. Анастасия задержала дыхание, пока горничная затягивала шнуровку. Это было привычно и унизительно одновременно - как многое при дворе. Затем юбки - три слоя, шелестящие, накрахмаленные, - и наконец само платье: бледно-голубой шелк, отделанный серебряной вышивкой, с завышенной талией, как требовала мода ампир. Декольте было откровенным - плечи и грудь почти не прикрыты, только тонкая цепочка с маленьким жемчужным крестиком, который Анастасия никогда не снимала.
- Шаль? - спросила Ариша.
- Не надо. В залах топят.
Анастасия взглянула на себя в зеркало. Безупречно. Именно такой ее должна была видеть императрица - спокойной, собранной, готовой к любым прихотям.