Ну и в-третьих, у меня образовался некоторый дефицит боезапаса. Минометных мин, например, не было совсем. Хотя самих минометов прибавилось. В настоящий момент в моем распоряжении имелось целых одиннадцать БМ-37. Не лучшим образом обстояло дело и с гранатами, и с боезапасом к польским ПТР – к тем оставалось дай бог по десятку патронов на ствол. С патронами к винтовкам и пулеметам дело обстояло чуть получше. Но именно чуть. Точно так же все было и с патронами к пистолетам-пулеметам. Единственным, с чем мы пока не испытывали особенных проблем, была взрывчатка, которой в захваченных нами мастерских немцы наплавили из скопившихся там снарядов почти двести килограмм. Просто при налете на лагерь мы ее не использовали, а после него мы практически не вели ни боевых, ни диверсионных действий. Потому что тренировались, тренировались, тренировались…

– Здравствуй, дэрагой! – развернулся ко мне Кобулов, сияя самой радушной улыбкой, которую только была способна изобразить его толстая физиономия. – Прости, что отвлекаю. Но ехать надо. Очень надо!

Меня все это радушие не обманывало ни капли, ибо я знал ему цену. Мои отношения с комиссаром государственной безопасности третьего ранга можно было охарактеризовать как вооруженный нейтралитет. Причем не изначально установленный, а, скажем так, установившейся после того, как одна из, так сказать, высоких договаривающихся сторон попыталась прощупать, насколько правильно она оценивает свои возможности и… мягко выражаясь, получила по наглой рыжей морде. Нет, никто не погиб, да и физически пострадало всего человек двенадцать. Причем огнестрельных ранений было только два. И те легкие. Остальные отделались даже не переломами, а ушибами и растяжениями.

– Ну, если надо – значит едем, – улыбнулся я, поднимаясь со стула.

Мой план, который я передал с сыном Сталина, состоял в том, чтобы использовать мою часть для повышения успеха операции по окончательному деблокированию Ленинграда. Несмотря на то, что один из наиболее успешных военачальников СССР во второй половине октября сумел прорвать уже замкнувшееся кольцо вокруг города, отбить населенный пункт под названием Мга и восстановить сообщение с неоккупированной частью СССР по суше, полноценным это восстановление отнюдь не стало. Ибо пользоваться железной дорогой, на протяжении довольно большого участка находящейся в зоне огневого воздействия не только авиации и артиллерии, но и стрелкового оружия, было невозможно, а одна шоссейная и пара проселочных дорог находились в зоне обстрела артиллерии.

К тому же все мосты через Неву, находящиеся под контролем советских войск, также были разрушены, а паромные переправы регулярно уничтожались авиацией, поскольку располагались на расстоянии менее двадцати километров от линии фронта. То есть немецкие бомбардировщики могли атаковать переправы уже через пару-тройку минут после пересечения линии фронта. И через пять минут после атаки уже снова оказывались над своей территорией. Нет, командование Ленинградского фронта отлично понимало значение этих переправ и пыталось всемерно усилить их истребительное и зенитное прикрытие, но имело для этого не слишком много возможностей. С авиацией на Ленинградском фронте было довольно скудно – все было стянуто под Вязьму и Калугу, ибо основные события сейчас разворачивались именно там.