Пришел в себя от того, что какой-то кособокий детина с силой хлопал по щеке.

— Ну шо, болезный, очухалси⁈ — прогудел над ухом бас.

— Где я? — с трудом разлепив слипшиеся губы, спросил я. Разумеется, высоким голосом подростка. Но с этой мыслью я уже свыкся и потому особо не удивился.

— Где-где… Ведомо где! В усадьбе у графа Жирновского.

Я усиленно соображал, но вслух больше не произнес ни слова. Привычка держать язык за зубами, выработанная годами службы, сработала на автомате. Особенно когда голова плохо соображает. Лучше молчать, чем нести чушь. Или, не дай бог, выдать важную для противника информацию. А, судя по всему, вокруг меня сейчас именно противники.

— Живой, чертяка! — проговорил мужичок, тряхнув мою голову за волосы. От этого движения боль вновь прошибла все тело.

— А мы уж думали, что преставился. Хорошо тебя Прохор вчерась отходил, ну, дык… Поделом, как говорится! Ладно, на вот, попей ишшо, — сказал он, вновь поднеся к моим губам крынку с водой. — Ну так это, повиси покамест, еще тебя не велено развязывать.

«Кем не велено⁈ Какой, к черту, Прохор?» — подумал я, но больше у этого детины выяснить ничего так и не сумел. Он, уходя, сунул мне в зубы кусок ржаного сухаря. Я ухватился за него и стал потихонечку рассасывать. Сил не было, а тут хоть такая, но все-таки пища — глядишь, еще и побарахтаюсь.

Кособокий детина ушел, прихрамывая. А я, рассасывая во рту его убогое угощение, размышлял дальше. Понемногу начиная соображать, порылся в своей памяти и понял — там начали появляться чужие воспоминания! Уж точно не из жизни старого ветерана Алексея Прохорова. Вероятнее всего, они принадлежали этому мальчишке Григорию, в теле которого я оказался. Воспоминаний было много, но пока все они были какие-то мутные, расплывчатые.

Гришка поехал с батей Матвеем на ярмарку в Георгиевск. Двигались они большим обозом из Пятигорска. Не ближний свет, подумал я, но что-то про ярмарку в Георгиевске в своей прошлой жизни слышал. Видимо, была нужда так далеко ехать. Я поймал себя на мысли, что даже некоторые слова, которыми я теперь думаю, принадлежат тому Гришке — слишком уж старинные, архаичные. Ох-ох, час от часу не легче. Получается, раз две личности в одном теле, то я теперь что ли шизофреник? Впрочем, нет. От малого остались лишь обрывки воспоминаний, а главная мыслительная деятельность все-таки моя собственная.

Вдруг захотелось расплакаться. Я удивился этому чувству, потому и сдержался. А ведь тело, в которое я попал, принадлежало ребенку, подростку тринадцати лет от роду, и эмоции, отношение к окружающему миру перешли теперь по наследству ко мне. Вот и понятно, почему едва не пустил слезу от безысходности и непонимания происходящего.