Существо попыталось что-то сказать, но снова увяло. Неужто я и тут опоздал?

— Я уже обещал всё рассказывать брату и Ахмад-хону, — развёл руками он.

Я стиснул зубы от злости. Конечно, они там на своём Муданге небось получше нашего разбираются в том, как управлять этими тварями, провели подготовительную работу прежде чем его сюда отправлять! У нас не было шансов с самого начала! И что мне теперь доложить минбезу? Что муданжцы прислали биологически опасный элемент, которому нельзя заблокировать функцию нападения, и который передаёт данные обо всём, с чем имеет дело, своим? Вот они порадуются!

— Проваливай тогда! — выпалил я. — Чтоб глаза мои не ви…

Договорить я не смог — язык, губы, челюсть, как будто парализовало. Я схватился за лицо и чуть не упал, пытаясь вдохнуть. Воздух дрожал от пронзительного визга. Казалось, этот звук заставлял вибрировать даже мои кости. Послышался звон стекла — это бронебойного-то.

Внезапно всё прекратилось.

Я закашлялся, слишком жадно заглотив воздух. Язык так и не шевелился.

— Не надо такое просить! — истошно заголосил подопытный, и я осознал, что визжал тоже он. — Я не буду такое выполнять! Сами же просили не вредить, и тут же такое! Я никому не хочу вреда! Я сюда приехал учиться лечить, а не калечить!

Моему рту вернулась чувствительность, и я попытался что-то сказать, только не знаю, что. получается, я чуть не попросил, чтобы мои глаза… не видели? Сердце колотилось где-то в горле, глаза заслезились. Пришлось нащупать подлокотник дивана и присесть на него, пока не шлёпнулся на задницу передо всей командой. И так облажался — краше некуда. Как же я не подумал, лингвист ведь предупреждал насчёт формулировок… Правда, «проваливать» подопытный не спешил, но это тоже, если вдуматься, выражение не очень ясное. Как знать, как он его понял?..

— Зачем вы так⁈ — продолжал возмущаться он. Вид у него был обиженный.

— Я… неудачно выразился, — промямлил я едва ворочающимся языком.

Главный лингвист откашлялся.

— Господин Сержо, я понимаю, что на вас давят, но всё же давайте каждый будет делать свою работу?

Я хлюпнул что-то в смысле согласия, чувствуя, как горит грудь и шея. Наверняка сижу весь красный, ещё и слёзы на глазах — не знаешь, что хуже, вытереть или так оставить, авось не заметят. В отчаянье я уставился на тварь, которая почему-то отказалась меня ослеплять. Что я ему? Почему он так раскричался? Разве не понимает, что я пытался его использовать? Хотя, может, и правда пока не сообразил. Но если сам не дотумкает, учёные его просветят, я уверен.

— Забудь, что только что произошло, — выпалил я. И, подумав секунду, добавил: — И они пусть забудут!