Но плохо мне не стало, я вообще была выносливая, как оказалось.

Потом машина вырулила на шоссе, помчалась в Москву, и я заснула.

Сны наплывают один на другой, вот я привыкаю к просторной квартире в доме на Фрунзенской набережной, на последнем этаже, это, конечно, не то, что тесная двухкомнатная на окраине Зеленограда, где жила мама с братиками, ее хозяйка и ее невоспитанные дети, таскающие щенят за хвосты. Я сижу перед балконной дверью и часами смотрю на теплоходы, которые ходят по Москве-реке взад-вперед. Я еще щенок, и Хозяйка все время берет меня на руки, от ее запаха мне становится так невыразимо хорошо, я лижу ей нос, рот и щеки, мне хочется, чтобы так продолжалось вечно. Она относит меня в лежанку, а я возвращаюсь обратно к ней и трусь о ее ноги, и тогда она снова берет меня на руки, и у нее руках я засыпаю.

Как-то летом Хозяйка оставила открытой дверь на балкон. В гостиную ворвался теплый воздух, шум набережной и песни с проплывающих по Москве-реке теплоходов. Я вышла и стала обнюхивать балконные перила. От них пахло краской и уличной пылью. Там меня поймал Хозяин, схватил и поднял на руки.

– Дурочка, – сказал он, посмотрел вниз и поежился. – Свалишься еще. Пойдем, Беатриче, не люблю я высоту. И холод тоже не люблю, – добавил зачем-то.

И этот сон мне тоже часто снится, моя любимая часть: мы идем с Хозяйкой по зимнему пляжу в Хэмптонс, на Лонг-Айленде, они с Хозяином часто летали в Нью-Йорк – у них там Дочка сначала училась, потом работала, и как-то раз взяли меня. Хозяин с Дочкой идут где-то в отдалении, но я их не вижу, а вижу лишь одну Хозяйку. На пляже никого нет, Хозяйка снимает с меня ошейник, я бегаю, лаю, прыгаю ей на руки, а она смеется и кричит: «Гуляй, Беа, гуляй!» И я бегу собачьей иноходью, звонко лая, к кромке пляжа, туда, где на низкий берег накатываются свинцовые зимние волны и распугиваю сидящих на одиноком бревне чаек. В ясном, словно слюдяном небе клонится к закату красное солнце, холодный прозрачный воздух щекочет мне ноздри и усики, я снова подбегаю к Хозяйке, прыгаю к ней на руки, виляю хвостиком, она меня прижимает к себе и целует: «Беа, ты лапочка моя!». Я думаю, так бы и прожить всю жизнь, только я и Хозяйка на пустынном пляже, где никого, кроме нас, нет и не будет.

Просыпаюсь оттого, что через клетку меня рассматривает черная дворняга, смесь лабрадора с шарпеем, что ли? Притиснулась пастью поближе, а оттуда так отвратительно пахнет. Я ее облаяла, та тоже ответила, потом отступила, но сон оказался перебит на самом моем любимом месте. «Чтоб ты сдохла», – подумала я, а потом подумала, что вместе мы сдохнем, наверное. Я сворачиваюсь калачиком и пробую снова заснуть, но сон не снится, а в полудреме продолжают всплывать воспоминания.