«Задержись».

Я зажмуриваюсь. Это правда. Утром я перепутала краны на системе. Замигал монитор. Пожилая

медсестра тётя Зина закатила глаза, но быстро всё исправила, пока анестезиолог не успел

вписать инцидент в журнал. А Громов появился через три секунды, проверил показатели,

поправил мою руку и посмотрел на меня так, словно прикидывал, на какой срок меня хватит. И

что он со мной сделает, когда этот срок истечёт.

— Я исправлюсь, — шепчу я.

Собственный голос звучит жалко. Писк. И этот писк почему-то возбуждает меня ещё больше.

Потому что я чувствую себя беспомощной. А он — сильным. Тот, кто может сделать со мной всё,

что захочет.

— Исправишься? — он усмехается. Не зло. Скорее устало. — Я не верю в «исправишься»,

Никонова. Я верю в дисциплину.

Он наклоняется ближе. Теперь я вижу тёмную щетину на его скулах, родинку над верхней губой,

шрам на брови. И губы. Сухие, плотно сжатые, но нижняя чуть полнее верхней. Я смотрю на его

рот и представляю, как эти губы коснутся моей шеи. Как они прикусят мою кожу. Я чувствую,

как между ног становится совсем влажно, и от этого у меня кружится голова.

— С сегодняшнего дня ты под моим личным контролем, — говорит он. — Будешь делать всё, что я

скажу. Без вопросов. Без «ой, я не умею». Поняла?

— Да.

— Смотреть в глаза, когда отвечаешь.

Я поднимаю взгляд. И тону. Глаза Громова — это бездонные колодцы. Я не вижу дна. Но вижу

там себя. Растерянную, раскрасневшуюся, с приоткрытым ртом, с бешено пульсирующей жилкой на

шее. Он смотрит на эту жилку. Я знаю. Я чувствую его взгляд как поцелуй.

— Ты боишься меня? — вдруг спрашивает он. Тише. Совсем тихо.

— Н-нет.

— Врёшь.

Его палец — длинный, с чисто остриженным ногтем — касается моего подбородка. Он не давит.

Просто поднимает моё лицо чуть выше. Я не смею дышать. Кончик его пальца шершавый. Я

закрываю глаза и представляю этот палец на своей груди. На своём соске. Между своих ног.

— Бояться меня — безопасно для такой, как ты, — произносит он, и в его голосе

проскальзывает что-то, похожее на... нежность? Нет. Не может быть.

Он отступает ровно на полшага. Я вдыхаю — судорожно, жадно. Моя грудь тяжело вздымается, и

я вижу, как взгляд Громова задерживается на вырезе. Дольше, чем нужно. Намного дольше. Там

ничего неприличного. Обычная медицинская блуза, пуговицы под горло. Но я чувствую этот

взгляд кожей. Соски становятся твёрдыми, как камешки. И я знаю — он видит и это.

— Иди, — бросает он, поворачиваясь к столу. — И запомни: отныне ты — моя головная боль. Я

сам решу, что с тобой делать.

***

Вечером, дома, я не могу заснуть.

Сначала я стою под душем двадцать минут. Горячая вода стекает по моей пышной груди, по