— Эзель, что ли?

— Ага. Какой-то он бесхозный, что ли…

— Это дело богоугодное, — не стал перечить думный дьяк. — Вот только король Кристиан к моему похищению не причастен!

— А кто причастен, папа римский?

— Ну, зачем папа. И поближе у тебя, государь, «друзья» есть.

— Клим, ну что ты жилы тянешь, прямо скажи, чьих рук дело?

— Графа Юленшерны.

— Карла Юхана?

— Его! И дочку твою тоже он хотел похитить.

— И где же он прятался все это время?

— Ну, прятался-то он в Дании, это было. И король Кристиан его принял, но вот про дела его вряд ли знал!

— Знал, не знал… какая разница?! Датчане вообще в последнее время охамели паче всякой меры. На Белом море до того дошли, что рыбачьи карбасы топят да деревни по берегам разоряют.

— Так то — норвеги[30] .

— А мне без разницы! Его подданные, его и ответ. К тому же у моих солдат на рожах не написано, кому они служат. Должок вернут и назад, а датчане пусть чухаются.

— Ну, так-то оно так…

— Кстати, что ты там про дочку мою толковал?

— Про Марию-то? Гром, а не девка, даром что мала еще!

— Что, правда?

— Не то слово! Неудивительно, что Катарина ее в Мекленбурге оставила. Побоялась, небось, что ее детей еще и не таким песням научит.

— Каким песням?

— А ты послушай, вон Карлушка с Женей напевают.

Иван Федорович с удивлением обернулся и увидел, что Карл Густав, Евгения и еще какой-то мальчик, только что к ним присоединившийся, дружно поют:

Moskau — fremd und geheimnisvoll, Tuerme aus rotem Gold. Kalt wie das Eis. Moskau — doch wer dich wirklich kennt Der weiss ein Feuer brennt, In dir so heiss [31] .

— Отец, тебе нравится эта песня? — с улыбкой спросил принц после окончания куплета.

— Очень! — хмыкнул тот в ответ и развернулся к Рюмину: — Кто, ты говоришь, научил?