Я сжал перила балкона, и камень под пальцами затрещал. Рядом, прижавшись плечом к плечу, замерли дети Годунова: Анастасия, прячущая дрожь в горле, Борис, стиснувший зубы до хруста, и Андрей, чьи пальцы бессознательно пытались раскрошить перила. Их отец… Нет, они ещё не знали. Не видели, как моё сердце разрывается между правдой и секретностью.

— Сегодня, — мой голос взметнулся над площадью, и ветер умолк, словно придавленный лапой, — справедливость станет воздухом, которым мы дышим!

Я взмахнул рукой, разрывая ткань реальности. Портал в Домен открылся с хрустом ломающихся костей — туда, в тайное место моей души, я спрятал его за мгновенье до смертельного удара Голицына. И вот он вышел — Николай Годунов, император, чьи раны ещё сочились памятью о том бое. Его седина была припорошена пеплом иных измерений, а глаза… Боги, эти глаза. В них горели все пожары, что мы тушили годами.

— Отец… — Анастасия рухнула на колени, и её шёлковое платье зашуршало, словно заплакало.

Он шагнул к ним, споткнувшись. Его мундир, когда-то сиявший золотом, теперь висел лоскутами, обнажая шрамы. Когда он обнял детей, я услышал, как треснула броня Годунова-младшего — тот, наконец, разрешил себе дышать.

— Ты… ты же мёртв… — Голицын на помосте зашипел, и цепи на его запястьях заскрипели, будто смеясь.

Николай повернулся к нему медленно, как поворачивается земная ось. В его тишине была ярость титана, сдерживаемая лишь волосинкой.

— Ты ошибался, — прошептал император, и каждое слово падало на площадь, как молот. — Смерть — это дверь. А я… — он взглянул на меня, и я кивнул, — научился их запирать.

Толпа завыла, когда я сжал кулак, и серебряные цепи впились в плоть Голицына. Его крик — низкий, словно карканье ворона — взметнулся к облакам.

— Казнь, — бросил я, и эхо понесло это слово к окраинам империи.

Николай взял меч из рук стража. Я помог ему спуститься к опальному князю. Лезвие, отточенное ветрами Севера, блеснуло, разрезая солнечный луч надвое.

— За каждую слезу, — прошептал он, и меч взмыл вверх, — за каждый стон моего народа…

Удар. Быстрый. Чистый. Как наша ненависть.

Голова Голицына отлетела, но вместо крови хлынул пепел. Тело рассыпалось, как песочный замок под сапогом, и ветер подхватил прах, унося туда, где даже боги не найдут.

Толпа взревела. Цветы, монеты, детские куклы полетели к помосту — люди бросали в воздух всё, что держали, словно хотели отдать последнее ради мига победы. Но я видел иное: Николай, опёршийся на меч, был бледным, как лунный свет на снегу. Его пальцы дрожали.

— Отец? — Анастасия, вовремя спустившаяся с балкона, подхватила его, но он лишь покачал головой, улыбаясь той грустной улыбкой, которой провожают уходящие корабли.