Де Гир прошелся по кабинету и сел в кресло магистра:
— Распорядись, чтобы сюда доставили репортеров «Тиградкома». Я должен сделать важное заявление.
Глава 7
Годы, века, тысячелетия были жестоки к нему.
Годы, века, тысячелетия вымотали его организм и подточили его силу.
Годы, века, тысячелетия наложили на него свой тяжелый отпечаток. Но они не могли изменить его.
Ничто в этом мире не могло изменить его.
— Ненависть! Она ведет вперед, она сокрушает все и вся! Ненависть — это победа! Это кровь врага и его страх! Это наша воля, перед которой склоняют головы! Ненависть, вот в чем наша сила!!
Азаг-Тот замолчал и оглядел внимательно слушающих иерархов. Новых иерархов. Созданных им из ничего. Заботливо найденных среди моральных отбросов общества и заботливо воспитанных в духе философии Кадаф. Лев Бронштейн, Дев Розенфельд, Овсей-Герш Радомысльский… Они были далеки, страшно далеки от магии, но ненависть полыхала в их душах чудовищным лесным пожаром. Они не были похожи на прежних слуг Азаг-Тота, но нечеловеческая жестокость, туманившая их не золотые — увы! не золотые — глаза, делала их подлинными гиперборейцами.
Ненависть и безудержная жажда власти. Испепеляющее желание взобраться на вершину заставляло их строить лестницу из черепов. И с их помощью Азаг-Тот сумел вознестись почти так же высоко, как тысячи лет назад.
— Мы выше каждого червя, который служит нам! Они недостойны даже нашей жалости! Цель их никчемных жизней — служить нам! Вам позволено делать с ними все, что вам угодно! А вашим слугам позволено делать все, что угодно, с прочим быдлом!
— Толковых слуг у нас немного, — буркнул Овсей-Герш.
— Ищите! — вскинулся Великий Господин. — Ищите зубастых червей! Отделяйте их от стада! Натаскивайте! Дайте им почувствовать запах крови! У нас нет времени убивать самим: слуги должны делать это за нас! Убивать каждого, кто против! Убивать каждого, кто хоть на секунду усомнится в том, что вы — высшие! И чем бессмысленней и беспощаднее будет насилие с вашей стороны, тем быстрее и лучше усвоят они понимание величия ненависти!
— Местное быдло весьма подвержено влиянию попов, — заметил Розенфельд. — Эти сказки, которыми их снабдили наши предки, мешают им полностью воспринять величие замыслов партии.
— Хороший поп — мертвый поп! — подал голос Бронштейн. — Он достоин смерти самим фактом своего существования.
«А этот Лев шустрый, — усмехнулся про себя Азаг-Тот, — Этот Лев будет рвать зубами! Купаться в крови!»
Великий Господин давно заприметил маниакальное желание Бронштейна встать на один уровень с ним. Возвыситься. Затмить собой. На всех совещаниях Лев выдвигал самые радикальные идеи. Если Азаг-Тот требовал расстрелять сотню заложников, Бронштейн настаивал на двухстах, если Азаг-Тот намекал, что сажать врагов на кол в двадцатом веке не принято, то Бронштейн указывал на потрясающий воспитательный эффект публичного проведения подобной экзекуции. Войска, которые курировал этот Лев, отличались самой дикой жестокостью, он явно задался целью доказать всем, что именно он, Бронштейн, ведет за собой партию. Но Великий Господин пока не трогал Льва: его неуемная ненависть подталкивала остальных иерархов, не давала им забыться, почить на лаврах, требовала новых побед и новых жестокостей.