— Скажем так. Я помогу Дубровскому в одной щекотливой ситуации, а после он уже не сможет отказаться от свадьбы. — Лев Львович хищно улыбнулся и приобнял радостных дочерей.
Глава 16
На лестнице замка сидел Оболенский и курил… Впервые вижу, чтобы Гриша смолил сигарету, да и для него это явно что-то новое, так как он то и дело заходился надрывным кашлем кашлял. Увидев меня, он растёр окурок о ступеньку и поднялся.
— Ну и что происходит? Давай. Колись, — серьёзно сказал он.
— Ты сейчас говоришь прямо как моя невеста, — усмехнулся я, вызвав на лице друга лёгкую улыбку. — А ты чего здесь? Приставал к служанкам, и Мышкин тебя выгнал?
— Да нет, просто связался с одним сумасбродом и теперь не могу спать по ночам, боясь даже думать о том, во что он вляпался на этот раз. Не знаешь такого?
— Понятия не имею, о ком ты говоришь, — улыбнулся я.
— Не может быть, что ты Юлю и Любу просто так сослал из Дубровки.
— Ты прав, не может, — вздохнул я и почесал затылок. — Последний вопрос, и всё расскажу. — Ты как тут оказался? Портальный камень я тебе, вроде, не давал.
— Ты нет, а Любава одолжила один. — Оболенский вытащил из кармана камушек и продемонстрировал мне, я тут же попытался вырвать его из рук Гриши, но тот не позволил.
— Понятно. Значит просто так тебя отсюда не вышвырнуть.
— Даже и не мечтай, — самодовольно хмыкнул Оболенский.
— Ладно, раз уж ты решил записаться в отряд самоубийц, то не буду тебя останавливать.
— Чего? Какой ещё отряд? — нахмурился Григорий и я начал рассказ.
Через десять минут пересказ истории про черную дверь завершился, а Оболенский потёр лицо ладонью и тяжело сказал:
— Типичный Дубровский. Решил все проблемы этого мира взвалить на собственные плечи…
— Ха-ха. Да, так и есть. Но я тебе ещё не рассказал, откуда взялась дверь.
— Купил в своём магазине или отнял у какого-нибудь аристократа, — мрачно предположил Оболенский.
— Почти, — хмыкнул я, раздумывая, говорить следующие слова или нет. Решил что да, он должен знать. — Гриш, мы с тобой почти родственники, а значит, я могу тебе доверить тайну нашего общего друга.
Коротенечко рассказал про проклятье Ершова. Обрисовал, что Василий к своим восемнадцати годам сожрал уже около тридцати лет жизни. Оболенский был в шоке; и это — мягко говоря. На самом деле он был в аху… Ахнул, одним словом.
— Вот я и полез в эту дверь. Думал, что там спрятано спасение Васьки, а оказалось, что там ворох новых проблем, — резюмировал я.
— Твою мать… — Гриша взялся за голову и сел обратно на ступеньки. — С кем я вообще дружу? Как вы находите такие неприятности, несовместимые с жизнью? Что вообще происходит-то?