— Этот придурок начал ко мне докапываться с самыми непристойными предложениями когда ещё молодым был, — вздохнула эфили, тайком бросив на меня мечтательный взгляд.

Я сделал вид, что не заметил. Эта дамочка вроде как не попадает под моё очарование тьмы, но… просто мечтает о ночи любви. Точнее о четверти часа. В любом случае, больше часа ей рядом со мной не выдержать. В эфили очень мало жизненной энергии, и дальше она просто уснет, и очень крепко. Можно даже сказать, впадет в сонную кому. И не сказать, что ей нужен именно я. Но так получилось, что я единственный мужчина, который знает её тайну.

Вот только напрасно она вздыхает, даже если проклятье именно её не оттолкнет, как совсем не человека. Ей же на самом деле лет сто! Ну нафиг!

Хозяйка еще разок вздохнула и продолжила:

— Это было пятьдесят лет назад. Я тогда только приехала в этот городишко и изображала молодую даму. А он был двадцатилетним помощником пардия, и ему сильно не хватало любви. Пардиям и их помощникам жениться не запрещено, но за него выходить никто не хотел, так как характер у него очень уж паскудный. Даже девки, берущие деньги за ночь любви, его избегали. С него станется потом не заплатить, а начать запугивать недовольством церкви. А проявил он себя чуть ли не с детства в лавках, сначала упрашивая продать ему запрещённые товары, а потом желая забрать их себе бесплатно.

— Что за запрещёнка? — спросил я.

— Легкие наркотики, резные фигурки обнаженных девушек из Шаньшаня… Всегда что-то найдется, — усмехнулась эфили и продолжила. — Вот он на меня и обратил внимание. И в своём стиле — ты мне любовь, а я не буду преследовать тебя как жрец ведьму. Но я его так послала, что эхо по улицам ходило. Однако он не успокоился и раз-два в год делает попытки подката. И методы не меняет. А тут он пришёл ко мне и заявил, что или любовь, или он расскажет, что ты ходил ко мне несколько раз. Хотя я не понимаю, нафига ему это теперь-то. Ему же за семьдесят. Я его, конечно, послала, но твои подружки всё слышали и решили отомстить. Подсунули ему в карман одно из объявлений.

— Эти бумажки долго не провисели, — захихикала Аласи. — Инквизиторы приехали позавчера в обед и повесили их на ратуше и на базарной площади. А мы ночью сходили и сняли.

— Зачем? — рассмеялся я. — Все равно все заинтересованные уже успели увидеть.

— Как зачем? — аж завопила Онила. — Там же о тебе написано! Хотя портрет и отвратный. Ты в сто раз лучше рисуешь! Да и пригодился один листок. Мы как услышали, что этот старый скунс следующим утром говорил Хели, так пошли за ним и листок ему подсунули в карман. А потом на площади одному мальчишке шепнули, что украл объявления этот жрец. Оборванец ещё кому-то рассказал, и через полчаса об этом уже вся базарная площадь судачила.