Он при нападении на погранзаставу должен первым умереть смертью храбрых, и ценой свой жизни успеть поднять заставу по тревоге. Как там любит комбриг повторять? Да, блин! Как там любит комдив повторять? «Наивный албанский юноша». Капитал поднял руку и Мишка Чувак, встав на колено за кустом, метрах в пятидесяти от будочки натянул лук.

Дук. Стук о будочку, даже с такого расстояния слышно было. Или это потому, что все шесть чувств напряжены. Стоит. Пограничник стоит. Твою же налево, через направо. Ешки — матрёшки. Ложки — поварёшки. Промахнулся тувинец! Стоит проклятый интервент белопольский.

Капитан зло глянул на старшего лейтенанта. А говорят, вообще не промахивается из своего лука. А тувинец встал и пошёл к будочке. Семёнов мотнул головой. Сейчас сорвёт всю операцию. Нет. Часовой продолжал стоять по стойке смирно. Да, что такое. Семёнов перебежками — перекатами бросился к шлагбауму. Подоспел одновременно с Мишкой и замком Фёдоровым. И тут увидел, что тувинец не промахнулся, из глаза поляка торчала чёрная Мишкина стрела. Она в этот глаз вошла, пробила черепушку часового с той стороны и пришпилила его к деревянной будочке, как бабочку или жука-носорога какого. Потому и стоит, что пришпиленный. Да, не зря сказки про этого Мишку Чувака рассказывают. Вот одной он теперь сам свидетелем оказался. Будет что внукам — правнукам рассказать.

Первая часть плана, разработанного отцами — командирами, выполнена на пять. Теперь осталось дальше так же уверенного его в цель претворить. А дальше была смешная с точки зрения Семёна вещь. Но комдив сказал, что сработает, а ему капитан привык доверять.

— Давай, Василий. — Кивнул Семёнов подползшему командиру отделения диверсантов.

Васька махнул рукой и двое диверсантов, сняв поляка со стрелы, уложили на траву и быстренько раздели. После чего Василий нацепил на себя поверх гимнастёрки шинельку пограничника и водрузил на голову его фуражку. Пригибаясь, отделение диверсантов подбежало к самому таможенному посту и рассредоточилось у окон и дверей.

Васька поднял руку, давая команду снайперам и своим приготовиться, а потом распахнул дверь, сделал шаг внутрь, потом развернулся и прокричал:

— Szybko za mną! Tam jest coś takiego! (Скорее за мной! Там такое!)

Через тускло освещённые окна было видно, что четверо поляков подорвались с лавок, на которых сидели за столом, играя в дурака, наверное, и выскочили за Васькой на крыльцо. Раз, и один из диверсантов хватает поляка за руку и рывком разворачивает к себе. Два, и натренированным ударом диверсант попадает со всей силы кулаком поляку в Солнечное сплетение. Три, и второй диверсант за горло запрокидывает голову пограничника, который пытается сделать вздох. Четыре, и четырёхгранная игла мизерикордии впивается в расширенный глаз поляка. Пять, и безжизненное тело проклятого оккупанта аккуратно укладывается на землю, так, чтобы если кровь из глаза, и пойдёт, чутка, то чтобы мундир не испачкала. Не за жизнями же поляков пришли. Кому их жалкие белопольские жизни нужны?! Пришли за одежонкой, пусть поделятся. Нам нужнее. Только командиры подозревали, что делиться поляки могут не захотеть. Потому и не оставили им выбора. С мёртвыми договориться о взаимопомощи легче. Ты нам форму, а мы тебе неглубокую могилу.