с боку на бок, смотрел, как беспокойные тени деревьев плетут на потолке тревожный узор. Мерещились старику древние баталии, мерещились черные тени стремительных гарок, хрустальные воины, лица гиперборейцев, перекошенные чудовищной магией, огонь, кровь, дым, сверкание мечей… Деревья шуршали за окном, и дом на холме казался ненадежным укрытием. Ветер бросил пару листьев в стекло, и испуганный шас проснулся окончательно. Он зажег лампу и сел на кровати, настороженно прислушиваясь к шорохам вокруг. Ветер все так же шумел в саду, и старик, топнув в сердцах ногой, плотнее закутался в плед. Прихватив с собой ночник, шас решительно спустился в гостиную. В дрожащем свете неяркой лампы статуэтка показалась ему чудовищем. Она светилась изнутри багровым светом, ее лицо на глазах превращалось в хищный оскал. Шас вздрогнул и потянулся к тяжелой печати-клише. Статуэтка пошевелилась и сменила позу. Огонь внутри нее разгорался все ярче. И волна горячего страха захлестнула шаса. Он никогда не сражался, но бил отчаянно, так, как разил бы врага на поле брани, размалывая хрустальные осколки в пыль, растирая их, чтобы они никогда не смогли собраться вместе. Он бил и не мог остановиться. И лишь когда со звоном упала на пол золотая пластина, он, наконец, перевел дух… А потом зажег верхний свет. Осторожно, стараясь не касаться осколков, старый шас подобрал маленькую табличку, что скрывалась в хрустальном дне. Теперь на ней можно было разобрать письмена. Символы были похожи на барнагейские. Шас с трудом, но смог их узнать. Боль, тоска, война, страх, ненависть… Маленькие символы и побольше, бледные и поярче, они накладывались друг на друга и терялись во множестве линий. А по центру пластинки сиял огромный и четкий иероглиф «Любовь», и под ним старый шас разглядел свое имя… Он долго сидел, глядя на пластинку, постепенно осознавая все, что произошло. Он вспоминал медленно, деталь за деталью, ее чистый прозрачный звон, похожий на смех. Вспоминал, что чувствовал, когда хрустальная девушка играла бликами на солнце. Вспоминал, как слушала она, внимательно и участливо. Медленно-медленно перебирал старый шас все, что он помнил, перебирал, стараясь не пропустить ничего… Он все уже понял, и просто не хотел принимать. Ведь даже навы не знали, для чего изначально была придумана имитация живой души, упрятанная в хрусталь. А может, она и в самом деле живая? Кто знает? И ему, шасу, удалось разбудить в статуэтке любовь… Во что она могла обернуться? Чем стать? Если ярость и ненависть делали из нее великого