Когда я добрался до главного узла и с силой прокатил через него скалку, Чарский вскрикнул так, что Михаил шагнул вперёд, будто собираясь спасать пациента от злого доктора.

Ещё один проход. И ещё. Что-то будто щелкнуло под скалкой. Это был не костный хруст, а мягкий, вязкий, как будто лопнул тугой пузырь.

Я убрал скалку.

Чарский лежал, тяжело дыша. Секунд десять он не шевелился.

— Аркадий Львович, — сказал я, — попробуйте медленно сесть.

Он осторожно оперся на руки. Сел. На лице застыло странное выражение — смесь изумления и недоверия. Он медленно повёл правым плечом. Повёл левым. Осторожно повернул корпус вправо, потом влево.

— Подождите, — сказал он тихо. — Подождите…

Он слез со стола. Выпрямился в полный рост. Наклонился вперёд — медленно, пробуя, и замер в такой позиции.

— Не болит, — сказал он. Голос у него уже был другой — тихий, растерянный, без всякой театральности. — Лидочка, золотце, солнышко, любовь моя, у меня не болит. Совсем не болит. Вот тут, — он потрогал спину, — тёплая ломота, как после бани. А ножа нет. Три дня в меня злодейкой судьбой был воткнут нож, но теперь пропал.

Лидочка вскочила и всплеснула руками.

— Аркадий, любовь моя!

— Поверить невозможно, — он разогнулся и снова согнулся. Лицо его засияло, как полуденное солнце в Африке. — Это же чудо! Это настоящее чудо! Скалкой! Вы вылечили меня кухонной скалкой!

Он схватил мою руку обеими ладонями и стал трясти ее, как терьер пойманную крысу.

— Миша! — крикнул он. — Миша, ты видел? Скалкой! Фантастика!

Миша позволил себе сдержанную улыбку.

— Два-три дня не делайте резких движений, — сказал я, высвобождая руку. — Не поднимайте тяжёлого. Спите на жёстком. Если через неделю не вернётся — значит, прошло окончательно.

— Черепа больше поднимать не буду, — пообещал Чарский. — Пусть могильщик сам держит. Миша!

Михаил уже протягивал ему бумажник. Чарский раскрыл его и вытащил три красные десятирублёвые бумажки.

— Вот, возьмите. И не спорьте!

Тридцать рублей. Однако!

— Благодарю вас, Аркадий Львович.

— Нет, это я вас благодарю! А скалку эту, — он поднял берёзовый цилиндр со стола и покачал его в руке, — я теперь буду носить с собой. Как талисман. Нет — как реликвию! Я буду рассказывать всем: вот этой скалкой меня спас от смерти молодой доктор с Суворовского!

— Не от смерти, — скромно поправил я. — От спазма.

— От спазма, от смерти — какая разница! Три дня я был мертвец, а теперь — жив, хахаха!

Лидочка проводила меня до двери. В прихожей она тихо сказала:

— Спасибо вам. Он уже начал говорить, что карьера кончена и всё пропало. Я не знаю, что было дальше!