Карта восточного берега Ляодуна — от Талиенвана до Бицзыво — лежала на столе криво, придавленная с одного угла медной чернильницей, с другого — кулаком Макарова. Кулак стоял на бумаге костяшками вниз, всем весом, и я понял: решение уже принято, и меня позвали не советоваться, а считать.
— Покажите, где стояли, — сказал он, не здороваясь. Здороваться у него на это утро времени не было.
Я обошёл стол и положил палец на бумагу — не на Бицзыво, а мористее, в раскрытую пасть залива. Там глубины ещё держали транспорт с осадкой в две сажени, и там этой ночью стояла на якорях половина армии генерала Оку.
— Здесь, ваше превосходительство. Большие пароходы — мористее, под разгрузку барж; баржи и паровые катера челноком на берег. Охранение — истребители мористее их, дозором; крейсера дальше, у Эллиотов, прикрывают с моря.
— Сколько до них от нас?
— Шестьдесят миль на норд-ост. Малым ходом — ночь. Полным — подойдём задолго до глухого часа, пока у них вахты не спят; да и труба на полном сыплет искрой — за пять миль себя окажем.
Он наклонился над картой так, что я увидел сверху его седой затылок и красную, обветренную шею, и эта шея работала, пока он молчал: ходили желваки. За окном штаба кричали чайки, и где-то ниже, в гавани, ритмично бил молот по железу — чинили после зимы то, что зима не доломала. Будничный, мирный звук. Я стоял и ждал, и знал, что он скажет, и от этого знания во рту делалось сухо.
Карту эту я помнил не по одним книгам. Соседний Талиенван в январе уже взял с крепости минный транспорт и крейсер: стопоря ход у собственной всплывшей мины, «Енисей» дал течению снести себя на своё же заграждение, а следом, посланный на выручку без карты полей, на тех же минах кончился «Боярин».
В моих книгах флот не вышел. В моих книгах армию Оку высадили на голый берег без единого выстрела с моря. Командующий был уже мёртв, а тот, кто остался, считал главным не утопить врага, а сберечь корабли для боя — которого так и не дал. В моих книгах этот залив три недели был японской прихожей. Никто не помешал им внести в неё пушки, лошадей и людей — тех, что потом убивали наших на Цзиньчжоу и под фортами. Я знал это так же твёрдо, как знал собственное имя. И стоял, и молчал, потому что не моё дело было это говорить вслух — моё дело было, чтобы вышло иначе.
— Беречь корабли, — сказал Макаров негромко, ни к кому, и в голосе его было столько, что я понял: бумагу с этими словами он читал не далее как сегодня. — Мне пишут: беречь корабли. — Он выпрямился. — Корабль, лейтенант, не икона, чтоб его беречь. Корабль — это пушка, которую можно подвезти к врагу. А враг у меня сейчас по пояс в воде, с лошадьми на стропах и пушками на палубах, и беречь его мне никто не приказывал.