Чёрный ствол повело влево. Огромная мушка наползла на серый пустой песок и стала. Я положил ладонь на холодный сектор наводки и не убрал.
Телефон на берегу молчал. Провод держался.
Пока.
Отлив пришёл в третьем часу пополудни.
Вода у приморского фланга начала спадать, нехотя, по-весеннему медленно, оголяя у подножия Наньшаня широкую полосу мокрого жёлтого песка — ту самую полосу, которую я третий день держал в прицеле и в таблице. Она вытягивалась на глазах, между гребнем сопки и кромкой воды, гладкая, твёрдая, как раз такая, чтобы по ней прошла пехота в обход русских окопов. Я смотрел на неё с мостика «Бобра» и ждал того, ради чего третий день держал эту полосу в прицеле.
К этому часу «Бобр» был готов. С самого утра, как открылся бой, мы стояли на якоре у фланга, и я гонял команду по боевому расписанию, пока всё не легло как надо: комендоры у орудий, подносчики у элеваторов, Михеев — при носовой девятидюймовке, дальномерщик — на марсе, я — на мостике, с трубой в одной руке и телефонной трубкой под другой. Старая канонерка мелко дрожала корпусом, держа пар под пробку — чтоб в любую минуту дать ход, если японец надумает достать нас с берега полевыми пушками. Командир «Бобра» стоял рядом, молчаливый, набычившийся. Ему вся эта затея была не по душе — корабль на якоре, под носом у целой армии, неподвижная мишень для всякой случайной пушки, — но он молчал и делал, потому что приказ был ясен: держать фланг огнём до последнего.
Я навёл трубу на полосу ещё раз. Песок оголялся всё шире. По дальнему его краю, у гребня, уже копошились первые японские дозорные — прощупывали, мерили глазом: пойдёт ли тут пехота, держит ли грунт. Грунт держал. Они доложат начальнику колонны, и тот двинет людей по единственному месту, где можно пройти, — по той самой полосе, что я накануне забил в таблицу до сажени.
Я снял телефонную трубку, подул в неё, послушал. На том конце, в ровике у самого уреза, отозвался Прохоров — голос ровный, чуть искажённый, но живой. «Вижу полосу. Жду», — сказал он. Я положил трубку. Провод между нами лежал по дну ровика, тонкий, на скрутках, перевязанный где тряпицей, где просто узлом; он держался уже третьи сутки и должен был продержаться ещё час. На нём одном висело теперь всё моё дело.
Японец не заставил себя ждать. Он ждал отлива так же, как я.
Сперва на дальнем краю полосы, у самого гребня, показались дозорные — две-три фигурки, перебежали, залегли, осмотрелись. За ними — ещё. А потом из лощины за сопкой, как вода из прорванной плотины, потекла на песок колонна.