— Ему-то что за дело.

— Ему всё равно, кто вы — шпион или провидец. Ему нужна бумага: офицер с подозрительным даром, происхождение дара не установлено. — Векшин стряхнул пепел. — Под такую бумагу со временем подведут что угодно. Не теперь. Теперь за вами Макаров. А вот после — хоть измену, хоть просто немилость. Бумага терпелива, она своего дождётся.

— Бумага против меня уже есть. Его.

— А против его бумаги есть моя.

Он сказал это спокойно и впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза — теми своими глазами, что глядят на тебя и на улицу разом.

— Та тетрадь, что я завёл с января. Где ваши «предсказания» записаны числами, заранее, моей рукой, с входящими номерами. И где над каждым стоит не «пророчество», а «аналитическая записка вахтенного начальника, представлена тогда-то, рассмотрена тогда-то». Заверенная. С печатью — пока печать ещё при мне.

— А долго ли при вас?

— Недолго. — Он усмехнулся сухо, одними усами. — Меня к лету с этого фланга уберут, фланг растворят за ненадобностью: война большая, не до жандармской мелочи в крепости. Сольют меня куда-нибудь к интендантам, считать сапоги. — В голосе его не было обиды, один трезвый расчёт, похожий на мой. — Но тетрадь останется. Я её оформлю так, что и без меня будет жить. И покуда она есть, ваш расчёт — это анализ толкового офицера, оформленный по всей форме, а не дар и не наитие.

— Зачем вам это, Павел Карлович? Вас же со мной и потопят, если что.

— Может, и потопят. — Он бросил окурок, придавил каблуком — аккуратно, до конца, как всё, что делал. — А только я за зиму одну вещь про вас понял, Андрей Николаич: когда вы угадываете, наши меньше гибнут. Мне этого довольно. На бумагу Ставрова у вас есть бумага Векшина. Берегите её пуще кортика — на суше это и есть ваша броня.

Он пошёл к штабу, сухой, прямой, одинокий профессионал на тающем под ним фланге. Я смотрел ему вслед и думал, что вот ещё один человек тратит на меня свой последний ресурс — должность, печать, фланг, — чтобы я мог и дальше угадывать наперёд. Счёт этих чужих трат я вёл уже не первый месяц, и конца ему не было видно.

* * *

К раненым я пошёл под вечер, когда канцелярия закрылась и война опять сделалась простой и честной.

Их положили в морском госпитале, в длинной палате, где пахло карболкой и обваренным телом. Я прошёл между коек, и каждый, кто был в памяти, пытался при мне подобраться на подушке, и я говорил «лежи, лежи», и они лежали и смотрели на меня снизу — те, кого я снял с горящего «Стройного». Без малого половина команды. Вторую половину я оставил в заливе.