А снаряды у меня были считаны.

Я сошёл ночью в погреб и сам, при фонаре, прошёл по стеллажам — не доверяя ни ведомости, ни старшему артиллерийскому кондуктору. Девятидюймовых оставалось четыре с небольшим десятка. Шестидюймовых побольше, но шестидюймовая по сухой цели за гребнем — полумера. На день настоящего боя этого не хватало. На два — смех. И подвезти было неоткуда: девятидюймовых для «Бобра» не нашлось и в Артуре — «Бойкий» ночью привёз шестидюймовые, сухари и почту, а главному калибру канонерки предстояло воевать тем, что на стеллажах.

Поэтому я бил скупо. Считал не врага — свои выстрелы. Каждый снаряд теперь шёл не туда, где японец был гуще, а туда, где опаснее: на участок, который вот-вот прорвётся, на лощинку, по которой он подбирался к Хвостову вплотную. Я научился за эти полтора дня видеть берег не глазами, а нутром — где жарче, где тоньше, где сломается раньше.

Прохорова на урезе не было. Вместо него сидел другой унтер, Свиридов — пожилой, основательный, из батарейных, привыкший к своей сухопутной пушке, а не к чужой канонерке за три версты. Он не путал, но и не спешил; поправки его приходили с запозданием на полуудара. Я докладывал поправку себе сам, по тому, что видел в трубу и чего не видел. Часто бил наугад, на чутьё, и сам же морщился: вчера я гордился, что кладу снаряд по таблице, до сажени, а нынче переводил казённый чугун, гадая.

Командир «Бобра» стоял рядом и молчал. Со вчерашнего он переменился — куда девалась его утренняя набыченность; теперь он воевал свой корабль зло, как воюют, когда дело уже не выбирают. Но и он, поглядывая на гребень, нет-нет да косился вниз, на палубный настил, под которым был погреб, и я знал, о чём он косится. Об одном со мной.

— На сколько ещё, лейтенант? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— На сегодня, — сказал я. — Если не зачастит.

Он покивал и больше не спрашивал.

Японец зачастил к полудню. Он подтянул свои полевые батареи ближе и стал доставать нас с берега — не точно, перелётами, но близко; раз осколок щёлкнул по борту, и сигнальщика на мостике ссадило в плечо. Командир дал малый ход, оттянул канонерку мористее, на новую якорную, и стрелять стало неудобнее — дальше, под острым углом, через ту же сопку. Я потерял в точности ещё, а в снарядах — нет: за неточность платишь железом, которого нет.

К двум часам Хвостов прислал с берега клочок бумаги, карандашом, три слова: «Жмут. Дай огня». И я дал — высыпал на тот участок восемь девятидюймовых подряд, восьмую часть всего, что у меня было, и японца там сбило, отбросило, прижало. А через четверть часа он полез в другом месте. И я понял окончательно то, что нутром знал со вчерашней ночи. Огнём с моря я могу затыкать дыры — по одной. Но дыр больше, чем у меня снарядов, и арифметика эта кончится прежде, чем кончится японец.