В тот вечер снова была гроза. Тяжёлая, летняя, с раскатами грома и косыми струями дождя. Совсем как тогда. Как в библиотеке. Как в ту ночь, когда всё началось — или закончилось.

Я задержалась у него допоздна. Сначала мы обсуждали детали предстоящего слушания, потом просто сидели на кухне, и он заваривал мне чай. Беременным нельзя кофе, и он помнил об этом.

Он помнил всё. Сколько сахара, какую кружку я люблю, что мне нужно сидеть на стуле с подушкой под поясницей.

Я смотрела, как он возится с заваркой, и внутри что-то копилось. Давило. Распирало изнутри. Я не выдержала.

— Почему ты не злишься на меня? — выпалила я.

Он обернулся.

— Что?

— Я разрушила твою жизнь. Я использовала тебя. Я врала тебе каждый день, каждую секунду. Почему ты не злишься?!

Он отставил чайник и повернулся ко мне.

— Я злился. Сначала. Но потом понял: ты имела право.

— Не говори так! — я вскочила, едва не опрокинув стул. — Не смей быть таким... таким... понимающим!

— Амелия...

— Ты убил его! — я уже кричала. Гроза за окном вторила мне громом. — Ты убил Егора, а я убила тебя в ответ! Мы квиты, понимаешь? Квиты! Но почему от этого не легче?! Почему мне до сих пор больно?!

Он молчал.

Стоял, опустив руки, и смотрел на меня. Принимал каждый удар. Не оправдывался. Не защищался.

— Я семь лет жила этой местью! — слёзы брызнули из глаз, и я даже не пыталась их удержать. — Семь лет! Это было единственное, что держало меня на плаву! А теперь... теперь я смотрю на тебя и не вижу монстра. Я вижу человека. И я не знаю, что с этим делать!

Меня трясло. Я выплёскивала всё: боль, ненависть, страх, растерянность, всё, что копилось годами, всё, что я прятала даже от самой себя. Я кричала на него, а он стоял и слушал. Только желваки ходили на скулах, выдавая, что каждое моё слово попадает в цель.

Когда я выдохлась, когда голос сорвался на хрип, а слёзы кончились, он шагнул ко мне. Медленно. Осторожно. И просто обнял.

Я упёрлась лбом в его грудь и зарыдала. Громко, некрасиво, навзрыд.

Он гладил меня по спине, по волосам, и молчал. И от этого молчания было легче, чем от любых слов.

— Я не знаю, как жить дальше, — прошептала я. — Я не знаю, кто я теперь.

— Ты — Амелия, — сказал он тихо. — Женщина, которую я люблю. Женщина, которая носит моего ребёнка. Женщина, которая сильнее меня. Всё остальное мы придумаем. Вместе.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня открыто, без масок, без льда. Только он. Настоящий.

И я поцеловала его.

Это было не так, как раньше. Не атака, не поединок, не месть. Медленно. Чувственно. С паузой, чтобы вдохнуть его запах, чтобы ощутить тепло его губ. Его руки легли на мою талию, но не сжимали, а обнимали, будто я фарфоровая, будто могу разбиться от одного неверного движения. Мои пальцы скользнули по его щеке, по колючей щетине, по скуле.