Я зашел следом и очутился в сенях. На стенах висели натянутые шкуры зверей, а в углу лежала скрученная в рулон березовая кора.

Петровна положила добычу в большой алюминиевый таз и открыла следующую дверь, за которой оказалась горница. Я зашел и, не сдержавшись, присвистнул. Весь дом был украшен кружевами и вышивкой: ковры, скатерти, занавески, покрывала и подушки.

— Это я так, от безделья, — отмахнулась она, увидев мой восторженный взгляд. — Присядьте, а я пока в самовар угли сложу, чтобы воду подогреть.

Пока она возилась у печи, я огляделся. Большая печь стояла посреди дома, и одна ее половина была в первой комнате, а вторая — в другой. В обеих комнатах стояли кровати и столы.

— А вы по какому делу к Семен Семеновичу? — спросил она и поставила на стол самовар.

— Он медитацией занимается. Хочу у него научиться, — признался я.

— Да-да, много времени проводит за этим занятием. Он и мне предлагал к нему присоединиться, но я пока никак не могу решиться. Боязно мне что-то, — она налила чай в две кружки и одну подвинула ко мне.

— А где он сейчас? Тоже в лесу?

— В лесу, — ответила она и как-то странно посмотрела.

— Когда вернется?

— Через полгода, не раньше.

— Что? Через полгода? — я ушам своим не верил.

Деревня и так посреди леса, зачем еще куда-то уходить? А, может он, как Зайцевич, умом повредился? Все-таки ему уже девяносто лет.

Женщина будто услышала мои вопросы и продолжила:

— Я, наверное, неправильно выразилась. Не в лесу он, а в Разломе, который находится посреди леса.

От ее ответа мне стало еще непонятнее. Больше трех часов нельзя в Разломе находиться. Об этом даже детсадовец знает.

Я решил разобраться, поэтому выдохнул и продолжил расспрашивать:

— Он ушел в лес, чтобы попасть в Разлом. А где он живет эти полгода? Еще один дом в лесу?

— Прямо в Разломе и живет, — пожала она плечами.

— Вы что-то путаете. В Разломе жить нельзя, — упрямо сказал я.

— Ничего я не путаю. Сама его до Разлома провожаю и встречаю. Всю зиму он там сидит, — она с шумом отпила из своей кружки.

— Или он вас обманывает, что живет в Разломе. Или вы сами что-то путаете, — я не собирался верить ее словам, так как это было невозможно.

В прошлый раз, когда искали Никиту, мы пробыли в Разломе больше четырех часов и я на себе почувствовал его негативное влияние. Не может человек жить внутри Разлома. Тем более, когда ему девяносто лет.

— Не хочешь верить — дело твое. Но, как я и сказала, пойду за ним только через полгода, — она положил в рот кусок прессованного сахара и запила чаем.

Я же забыл о своей кружке и думал только о том, что сказала женщина. Возможно, Свиридов делал какие-то свои личные дела, а ей врал, что все это время сидел в Разломе. Не удивлюсь, если он такой же ушлый и беспринципный человек, как Зайцевич.