– Я не сомневаюсь, что вы, Машенька, станете знаменитой актрисой, – медленно произнес полковник, – но мой вам совет на будущее: никогда не занимайтесь самодеятельностью. Самодеятельность и профессионализм – вещи несовместимые.
– Это была не самодеятельность, а самооборона, – возразила Маша, – Ахмеджанов не успокоился бы, пока не нашел кассету.
– Глеб Евгеньевич, – вступил в разговор доктор, – теперь, вероятно, кассета уже потеряла для вас всякий смысл? Там уже нет для вас ничего нового?
– Почему? Есть кое-что новое и интересное.
– Глеб Евгеньевич, я еще должен вам сказать, в местной милиции есть такой капитан, Анатолий Головня. Он тоже чеченская марионетка. Он приходил ко мне сразу после того, как они обнаружили пропажу кассеты, провоцировал меня довольно грубо. Думаю, непосредственно по заданию Ахмеджанова. Правда, может, он липовый капитан и удостоверение у него фальшивое?
– Нет, Вадим Николаевич. Головня был настоящим капитаном милиции, и удостоверение у него настоящее.
– Вы сказали – был? Его уже арестовали?
– Арестовали, – кивнул полковник, – только допросить не успели. Он умер в тюремном госпитале.
– Как? Сам?
– Резонный вопрос. По официальному заключению – сам.
– Глеб Евгеньевич, – тихо спросила Маша, – как вы узнали, что Юлию Воронину сыграла именно я?
Константинов молча вытащил из кармана коробочку из-под контактных линз.
В палатку заглянул фельдшер.
– Товарищ полковник, я извиняюсь, там ребята бомжа какого-то подобрали, говорят, бродил по лесу.
Вадим выскочил из палатки первым. «Андрюха жив!» – прозвучало у него в мозгу.
На траве сидел страшно худой, сгорбленный старик в лохмотьях. Реденькая седая борода чуть шевелилась на легком ветру.
– Неужели это он? – прошептала Маша. – Ты ведь не видел его мертвым! Он мог выжить…
– Нет, Машенька, – грустно покачал головой Вадим. – Андрюха погиб. Это совсем другой человек. Такие, как он, есть в каждом селе здесь, в горах. Этому повезло, а Андрюха погиб. Как тебя зовут? – обратился доктор к старику.
– Иван, – тихо ответил тот.
ЭПИЛОГ
Перед самым Новым годом пошел дождь. Москва утопала в ледяной слякоти, только по ночам глубокие лужи затягивались тонкой корочкой льда. Иногда дождь сменялся колючей серой крупой, которая таяла, не долетая до земли.
– Если сейчас ударит мороз, – говорил Машин папа, усаживаясь на заднее сиденье «Тойоты», – будет такой гололед, что вам, Вадим, прибавится работы. Всех ведь и с переломами, и после дорожных происшествий – к вам везут, в Институт Склифосовского.
На чудом уцелевшей «Тойоте» теперь красовался московский номер. Она не ехала, а почти плыла по глубоким лужам старомосковских переулков. Выехали на Тверскую, под колесами захлюпала ледяная каша.