до того, как ее сила и сила вашего дара достигнут минимально допустимой величины? — Должна, — вздохнул бывший архимаг. — Я, честно говоря, так и задумывал. Только не учел, что ты тоже вспомнишь об этом обряде — его так долго недооценивали, что я был уверен: ты просто не сообразишь. И неожиданно прогадал… Я отвел глаза. — Твоя печать пробудила кинжал к жизни, Гираш, — со странным выражением покосился на меня мастер. — А кинжал, в свою очередь, начал усиливать ее. Причем гораздо раньше положенного срока. Я планировал, что хотя бы года два-три у тебя в запасе будет: тело успеет адаптироваться, каналы сформируются медленно и безопасно для тебя… но из-за твоей самодеятельности все пошло наперекосяк. И основа под темный дар начала формироваться гораздо раньше. Это, как следовало ожидать, подтолкнуло к развитию светлый дар, а в итоге… боюсь, я теперь сам не знаю, во что ты превратился. Я промолчал, со смущением вспомнив о том, что оба своих дара рискнул прокачивать, понятия не имея о второй печати, но по здравому размышлению решил, что раз все обошлось, то и жалеть не о чем. Правда, признаваться в этом учителю не стоило — он меня испепелит, если узнает, что я чуть не сорвал самый сложный эксперимент в его жизни. Однако невольная оговорка заставила меня задуматься… В тот день, после схватки с личем, он сильно рисковал. И мной, и собой… причем не тогда, когда ударил нежить в спину, а когда решил передать мне личную печать вместе с изрядной долей своих сил. Раньше мне казалось, что это был жест унизительного милосердия. Опасный порыв души. Признак мягкотелости и никому не нужного прощения… признаться, мысль об этом долгое время вгоняла меня в ступор, заставляя сомневаться в душевном здравии учителя. Она совершенно не укладывалась в рамки поведенческих реакций старого плута и настолько выбивалась из общей картины, что просто не могла быть правдой. А теперь у меня появилось другое объяснение… Оказывается, мастер помог мне в ту ночь не по доброте душевной — для этого он был слишком стар и циничен. Он, как бы парадоксально это ни звучало, хотел всего лишь проверить одну любопытную теорию. И нагло меня использовал, решив, что терять нам действительно нечего. Конечно, эксперимент был сомнительным, но предусмотрительный, расчетливый и самодовольный старикан, знающий меня чуть ли не лучше, чем я сам, предположил, что я, если выживу, то непременно постараюсь вытащить и его. Хотя бы из чувства долга. А вот если помру… Видимо, оставаться тараканом всю оставшуюся жизнь он не захотел