пожурила их и сказала, что Чарли будет заниматься тем, чем сама захочет. Все закатили глаза и назвали ее «американской мамашей». Женщины опять заспорили… Малютка Чарли перепачканной тортом ручкой схватилась за прабабушкину подвеску-Будду у себя на шее. На девочке кулон смотрелся комично огромным. Ли Минь Зыонг написала четвертое и последнее письмо своей правнучке и подарила ей нефритового Будду, семейную реликвию. Потому что Ли Минь Зыонг ходила к нормальной гадалке, которая нагадала пол ребенка правильно. Малютка Чарли теребила кулон. Маи увидела в этом знак. Да, она всего лишь вьетнамская дочь, и все же она тихонько помолилась — попросила дух матери снизойти и отпраздновать с ними. Пусть все поверья и суеверья твердят, что только сыновья вправе приглашать духи предков, думала Маи, но сегодня Вселенная может сделать исключение. В кофейне собралось столько матерей, дочерей и сестер, что их энергии хватит, чтобы сломать старый порядок. Маи готова была поклясться, что стоило ей помолиться, как ее нефритовый браслет на секунду стал горячим. Она схватилась за него снова — может, показалось? И тут она поняла: все взаправду. Все, что она видит перед собой.

Эпилог. 17 лет спустя

Эпилог. 17 лет спустя

Присцилла Нгуен сидела в монохромной белой приемной, где пол был отделан мраморной плиткой в тон. Она пришла сюда впервые и не знала, что и думать об этом странном месте. Она тяжело вздохнула, покачивая в воздухе ногой. Ее взгляд блуждал, задерживаясь на других посетителях. Некоторые зычно храпели в углу, с пяти утра дожидаясь, пока загадочная маленькая вьетнамка, живущая за Кухайо на Гавайях, примет их.

Присцилла старалась не думать о том, что ждет ее дома. Они с мужем затеяли ремонт пляжного домика с зеленой дверью. Она не сказала ему, зачем на самом деле ей надо на остров Кауаи. Никому не сказала: ни ему, ни сестрам, ни отчиму Аню. Хотела, чтобы это была только ее поездка. Потому что она мать, и ей нужны ответы на великое множество вопросов.

Завибрировал телефон, она увидела несколько сообщений от старшей дочери, Чарли.

«Прости, что наорала на тебя на прошлой неделе».

«Я просто не хочу, чтобы ты вмешивалась».

«Мне 18. Я не знаю, чего хочу от жизни».

«Я не ты».

Присцилла вздохнула. И как ее угораздило стать именно такой матерью, какой она поклялась никогда не становиться? Позади нее двое спорили на французском. Она кое-что поняла из их разговора, потому что пару лет прожила в Париже, открыв там еще один бизнес. Там жила соосновательница ее стартапа, Лили, с мужем Джеймсом. Лили все еще руководила тем проектом и, да, по-прежнему уходила в коды с головой. Присцилла не сдержала улыбку: молодые спорили, кто и чем жертвует каждый день, обвиняли друг дружку в неумении любить. Девушка сказала парню, что собирается узнать у вьетнамки-прорицательницы, суждено ли им быть вместе, а парень ответил, что она дурочка, только деньги зря потратит — все гадалки шарлатанки. Будь на месте этой девушки Присцилла и знай она об этой гадалке тогда, в молодости, она бы тоже полетела на Кауаи спросить про какого-нибудь парня. Но ей уже пятьдесят три, ей нужно задать другие вопросы, совсем о другой любви.