– Что пишут?

«Проклятье! Он ведь сейчас комендант!»

А значит, формально, послание предназначалось Карбиду.

– Извини.

– Ничего страшного, – отозвался Герман, раскуривая сигарету. – Что пишут?

– Требуют доклад по «наезднику».

– И все?

– Напоминают, что Пандора до сих пор на свободе.

– То есть ругаются?

– Ага.

Карбид откинулся на спинку кресла, выдохнул дым и широко улыбнулся:

– Вот видишь, как хорошо иметь заместителя. Не нужно самому читать всякую чушь.

– Только для этого?

– Ну… давай сходим в боулинг.

Когда он серьезен, а когда шутит? Когда шутит, а когда издевается? Когда ему все равно, а когда нет?

Германа характеризовали как весьма замкнутого человека, немного «не в себе», но в целом легкочитаемого. Теперь выходило, что или Карбид спятил куда основательнее, чем считали наверху, либо далеко не так прост, как хотелось бы инструкторам Ясеня. Сейчас он курил, насмешливо разглядывая теребящего депешу напарника. Виктор уже знал, как на Подстанции принято обращаться с подобными посланиями: рядом с телеграфным аппаратом стояло мусорное ведро, но выбрасывать ничего не значащее письмо при Германе не хотел.

– Надо дать ему входящий номер, – буркнул Ясень, аккуратно складывая ленту.

– Придумай какой-нибудь.

– У нас вообще с отчетностью не очень.

– Ага.

– Непорядок.

– Согласен.

Карбид явно хотел развить тему, поговорить о том, что еще следует сделать Виктору, помимо приведения в порядок бюрократической машины Подстанции, но дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели возникла белобрысая голова Бандеры:

– Карбид, к нам Терентьев тащится.

– Откуда знаешь?

– Черепаныч позвонил. Он его перехватил по дороге.

– Кто такой Терентьев? – поинтересовался Виктор.

– Местный завхоз.

– Зачем он идет?

Герман пожал плечами:

– Понятия не имею. Но встречать его придется вместе.

– Почему?

– Тебе все равно с ним знакомиться.

– Скамейка почему не покрашена? – осведомился Терентьев, пристально изучая унылую лавку, каким-то образом выросшую у входа в здание. – Облупилась вся и стала страшной.

– Среди наших маляров нет, – напомнил Черепаныч.

– Я еще весной говорил, чтобы санитары во время субботника привели территорию в порядок.

– Они привели.

– Куда?

– Как было велено.

– А лавка?

– Снова облупилась.

Терентьев наклонился, ощупывая взглядом провинившуюся мебель, после чего категорично заявил:

– Ее не красили!

– Значит, ее только подмели, – сделал вывод механик и на всякий случай икнул, чем вызвал еще один недовольный взгляд в свою сторону.

Федор Славсталинович Терентьев являл собой классический образец советского завхоза. Кругленький, но очень подвижный, он обладал столь маленькими глазками, что, казалось, будто они всегда закрыты. Тем не менее Терентьев ухитрялся замечать с их помощью даже самые незначительные детали, всеми силами искореняя в Михайловской любой «непорядок». Помимо всего прочего, Федор Славсталинович, несмотря на простецкий вид и полное незнание иностранных языков, великолепно ориентировался в характеристиках и возможностях любой медицинской техники, из-за чего в обязательном порядке присутствовал на всех переговорах, связанных с оснащением больницы.