Замолчала, вздохнула тяжко, а потом и молвит с печалью:

— Теперь, свет мой, не сносить мне головы. Заточит он меня в самый глубокий омут, где вода чёрная, студёная, где солнышка отродясь не видывали, где одни сомы старые, бородатые, по дну ворочаются. Век мне оттуда не выйти, света белого не видать.

Павел нахмурился, голову склонил, потом обнял её и говорит:

— Брось всё. Приходи на землю жить, ко мне. На земле-то его власти нету. Не достать ему будет. Чай, не в реке — не утащит.

Лилия головой покачала, засомневалась:

— Ох, не знаю. Не бывало ещё такого, чтоб русалка на земле век вековала. Тяжко мне будет, ох тяжко. На земле-то всё по-иному.

— Ну не одна ж ты будешь, — Павел в глаза ей заглядывает, голосом ласкает. — Ведь я рядышком. Вдвоём всякую беду перемочь можно.

Думала Лилия, думала, да и согласилась. Видно, любовь-то пуще страха оказалась. В ночь на полную луну обратился хвост в ноги девичьи, вышла она на берег. Взял Павел её под руку да в избу свою и увёл.

Стали они вместе жить. Пашка-то души в ней не чаял — всё любовался, как по избе она ходит, как волосы чешет, как песни звонко поёт. И она его нежностью холила, лаской согревала. Водил он её повсюду — по лугам, где травы в пояс, по лесам тенистым, где сосны до неба. Цветы ей охапками носил — и лазоревые, и алые, и жёлтые. Ягодой потчевал — земляникой душистой, малиной сладкой, черникой, что глаза чернит. На заре будил — птиц утренних послушать. Уж как она радовалась: таких красот раньше-то и не видала, всё ей в диковинку было.

А Тарас в ту пору сам не свой ходил. Обида в нём, ровно червь подкорный, завелась — точит нутро, покоя не даёт. Бросил он кабак, бросил пакости творить, ходит, ровно в воду опущенный, слова из него не вытянешь.

Дружки-то его прежние, артель кабацкая, уж нос воротить стали: «Тарас, мол, не наш. Видно, хворь какая приключилась, либо порча на него напущена». Да и он их сторонился, будто чужие ему.

Мать его, старуха, по первости-то обрадовалась: думала, угомонился парень, бог даст, к делу приставится, за ум возьмётся. Ан нет, мать, ан нет! Далеко до угомону-то. Не угомон то был, а лихоманка. С ума он сходил — от обиды лютой, от ревности чёрной. Сядет, бывало, вечером на завалинку, к стене прислонится, молчит, вдаль зрит. А то вскочит и к реке пойдёт, ровно нечистая сила его туда тянет. Ходит по берегу взад-вперёд, как неприкаянный, аж до темна. А ноги-то сами к избе Павловой несут. Может, хоть в окошко, хоть краешком глаза углядеть ту, что сердце выжгла. Взглянуть в глаза её бездонные, на волосы дивные. Может, услышит смех её звонкий, песнь сладкую.