Да только хуже всё делал — себя изводил. Ровно ту самую рану, что затянуться могла, он ногтями раздирал — а она всё кровит и болит пуще прежнего. И чем больше глядел, тем сильней тоска брала. Чем сильней тоска брала, тем пуще злоба кипела. Так и маялся, покуда ночь чёрным крылом не накроет.

Дни шли за днями, Павел от счастья будто на крылах парил. Да примечать стал: приуныла его зазнобушка. Выйдет, бывало, за ворота, сядет на бережок, колени обхватит да смотрит, как звёзды в реке отражаются. Чуял сердцем: не по себе ей на земле, тоскует она по вольной воде.

И то верно: Лилия хоть Павла без памяти любила, а по сестрам, по реке-матушке стосковалась. Скучно ей в избе, тесно. Воздух земной тяжёлый, вода в ведре стоячая, не то что в реке — живая, бегучая. Стала она тайком на реку бегать. Сперва редко, потом почасту. Сестрицы к ней приплывают, назад манят:

— Вернись, — говорят, — мы отца упросим. Осерчает — да отойдёт. Дочка родная всё же. Не век ему гневаться.

А одна, младшенькая, шепчет:

— Батюшка-то смягчился маленько. Скучает, мол, без тебя. Только гордость его заела, не пускает первым простить. А ты приди — он и рад будет.

Послушалась Лилия. Как-то утром и молвит Павлу:

— Отпусти меня, милый, к сестрицам. Соскучилась я по ним, по воде, по дому. На три денёчка всего. Отца повидаю, сестёр обниму, в волнах поплещусь. А на третий день, как солнышко сядет, жди меня на том же месте — к тебе ворочусь.

Павел кручинился, недоброе чуял:

— А как же батюшка твой? Обманет, не отпустит?

— Не обманет, — улыбнулась она. — Сестрицы сказывали, смягчился он. Всё же дочь ему.

Поцеловала его на прощанье, да к реке направилась, оглянулась, махнула рукой — и в воду ушла.

Три дня и три ночи Павел глаз не смыкал, всё на берег похаживал, сидел, ждал. Три дня минулось — нет Лилии. На четвёртый — нет. Неделя прошла — ан нет её и нет. Бросил он труды свои, хозяйство — всё бросил. Лишь на берегу сидит, на воду глядит, ровно каменный. Окликают его люди — не слышит. Совсем исхудал, осунулся — одни глаза горят.

Полнолуния дождавшись, на Крутояр отправился, где русалок впервой завидел. В кустах укрылся, тихо сидит, не шелохнётся. Глядь — а они уж тут как тут. Из воды вышли, лёгкие да белые, хороводы водят, смеются, песни слагают — голоса тонкие, за сердце берут.

Павел одним глазом в круг зрит, другим Лилию высматривает. Свою-то он завсегда признает — по походке плавной, по повадкам ласковым. Глазами рыщет — нету. Другие есть, красивые тоже, да не те. В груди оборвалось всё, а на сердце ровно камень лёг. Понял: неладное стряслось.