В котельной шахты, которая отапливала два жилых блока и контору, истопник Петрович, обычно считавший каждую лопату, с непривычной щедростью швырнул в жерло несколько увесистых кусков. Жаркий, густой жар сразу потянулся по трубам. В домах, несмотря на прохладный май, открыли форточки — не от духоты, а от неожиданной, почти расточительной теплоты.

Но была и другая сторона этой уверенности. За вечерним чаем в конторе, куда принесли самовар, старик Николай мрачно заметил, глядя на пламя в печке:

— Уголь-то он и есть богатство. Раньше за деньги его считали. Теперь, гляди, за хлеб или за жизнь считать будут. Нас отрезало. Но если где-то там, — он кивнул в сторону перевала, — люди мерзнут и гибнут, а тут... печки пышут жаром на четыреста лет вперед... они это учуют. Как волки чуют теплую кровь.

Его слова внесли трезвую, тяжелую ноту. Уголь был их спасением, но и меткой, мишенью. Тихая, теплая, обеспеченная гавань. В бушующем океане хаоса такая гавань не останется незамеченной.

Учительница Катя, сидевшая у окна, смотрела, как дети играют во дворе. Они уже не вздрагивали от каждого шума. Они начали привыкать к новой жизни, где папа не уезжает в забой, а все взрослые всегда рядом и заняты странной, серьезной работой. Она думала о том, что теперь нужно будет учить не только грамоте, но и совсем другим вещам. Как беречь не только уголь, но и людей, порядок, эту хрупкую крупицу мира в их Долине.

А над сопкой, на востоке, в этот вечер закат был кроваво-багровым, окрашивая странное неподвижное облако в зловещие тона. И ветер, поднимаясь, все так же нес с собой едкую, чужую пыль. Но в Верхней Гореловке в домах было тепло. И эта теплота, рожденная в черных недрах, давала им силу смотреть в наступающие сумерки не только со страхом, но и с медленно растущей, твердой решимостью. Они были не просто выживающими. Они были хранителями очага в остывающем мире. И этот очаг будет гореть очень, очень долго.