Новгородской губернии, Семен Михайлов Глухаренков. У него на родине есть семья. Жил он в Петербурге на заработках, заболел тифозной горячкой, лежал в больнице. Из больницы его выписали слишком рано, чересчур слабым. Денег не было ни гроша, паспорт был отослан на родину «менять», приходилось идти пешком. Едва выйдя за заставу, он «потерял сознание», а затем с ним «это и случилось». Его держали в полиции, судили, – на все вопросы он молчал. И пошел на полтора года в каторгу, а затем на поселение на Сахалине как «бродяга Немой». Вот та маленькая повесть, которую успел рассказать Семен Глухаренков доктору в минуту просветления, – и снова на его лице заиграла тихая, скорбная улыбка. Над всем этим – над трагическим молчанием «бродяги Немого», над тихими стонами, вырывающимися из глубины души, над тяжкими вздохами, перебранкой больных, над рассказами «жигана» об игре, над звуками удушливого кашля чахоточных, – звуками, в которых вы слышите, как у людей на куски разрываются легкие, над бредом и идиотским смехом помешанных, – над всем этим царит вечный, непрестанный крик сумасшедшего старого солдата. В Корсаковском лазарете нет места, где бы до вас не доходил этот ужасный, все нервы выматывающий крик. Он отравляет последние минуты умирающих в маленькой отдельной каморке. Зайдем туда. На постели лежит человек… тень, призрак человека… Не бледное, а белое, словно молоком вымазанное, лицо. Дыхание с хрипом и свистом вырывается из груди. Он задыхается. Доктор, дававший мне объяснения по поводу каждого больного, тут сказал только: – Сами видите! – Доктор… доктор… – еле переводя дух, говорит больной, и в самом тоне его просьбы звучит что-то детское, беспомощное, жалкое, хватающее за душу, – доктор… выпиши ты, ради Господа Бога, мяты… С мяты я поправлюсь. – Хорошо, хорошо, голубчик! Выпишу тебе мяты, – успокаивает его доктор. – То-то!.. С мяты… я… живо… К вечеру он умер. Из каморки умирающего мы проходим узеньким коридорчиком к сумасшедшему солдату. В коридорчике при нашем проходе звенят кандалы. Со скамьи встают двое кандальных. – Что такое? Больные? – Никак нет. Для освидетельствования на предмет телесного наказания! – рапортует надзиратель. В маленькой «изоляционной» комнатке доживают свой век двое. Старый каторжник из солдат, который на вопрос, сколько он в своей жизни получил плетей и розог, отвечает: – Семьдесят два миллиона, ваше сиятельство! Он воображает себя то фельдфебелем, то фельдмаршалом, и вся его жизнь отражается в его мрачном помешательстве. Он только и делает,