больше осталось! Несчастную женщину, бывшую в интересном положении, нашли с разрезанным животом. – Это для чего? – А это так! Посмотреть, как ребенок лежит! И Габидуллин конфузливо улыбается, упоминая о своем любопытстве. И на настойчивые требования каторги этот огромный, с идиотским лицом татарин начинает уродливо сгибаться в три погибели, показывая, «как лежал ребенок». Каторга грохочет: – Ну, других тебе не жаль, хоть бы себя пожалел! Ведь вот в тюрьму за это попал, в каторгу! – Так что же? Здесь, на Сакалине, все в тюрьме были. И этот «уроженец Сахалина» смотрит на тюрьму как на нечто неизбежное для всех и каждого. Нет сахалинской тюрьмы, где бы ни сидело «уроженца». Тридцать лет с лишком на Сахалине родятся дети, растут среди каторги, в атмосфере крови и грязи, и с самой колыбели обречены на каторгу. Я думаю, что это большой грех против этих несчастных.

Часть вторая

Часть вторая Золотая Ручка Воскресенье. Вечер. Около маленького, чистенького домика, рядом с Дербинской богадельней, шум и смех. Скрипят убранные ельником карусели. Визжит оркестр из трех скрипок и фальшивого кларнета. Поселенцы пляшут трепака. На подмостках «не помнящий родства» маг и волшебник ест горящую паклю и выматывает из носа разноцветные ленты. Хлопают пробки квасных бутылок. Из квасной лавочки раздаются подвыпившие голоса. Из окон доносится: – Бардадым. Помирил, рубль мазу. Шеперка, по кушу очко. На пе. На перепе. Барыня. Два сбока. Хозяйка этой квасной, игорного дома, карусели, танцкласса, корчмы и сахалинского кафешантана – «крестьянка из ссыльных», Софья Блювштейн. Всероссийски, почти европейски знаменитая Золотая Ручка. Во время ее процесса стол вещественных доказательств горел огнем от груды колец, браслетов, колье. Трофеев – улик. – Свидетельница, – обратился председатель к одной из потерпевших, – укажите, какие здесь вещи ваши. Дама с изменившимся лицом подошла к этой «Голконде». Глаза горели, руки дрожали. Она перебирала, трогала каждую вещь. Тогда «с высоты» скамьи подсудимых раздался насмешливый голос: – Сударыня, будьте спокойнее. Не волнуйтесь так: эти бриллианты – поддельные. Этот эпизод вспомнился мне, когда я в шесть часов утра шел в первый раз в гости к Золотой Ручке. Я ждал встречи с этим Мефистофелем, «Рокамболем в юбке». С могучей преступной натурой, которой не сломила ни каторга, ни одиночная тюрьма, ни кандалы, ни свист пуль, ни свист розги. С женщиной, которая, сидя в одиночном заключении, измышляла и создавала планы, от которых пахло кровью. И… я невольно отступил, когда навстречу мне вышла маленькая старушка с нарумяненным, сморщенным как печеное яблоко лицом, в ажурных чулках, в стареньком капоте, с претензиями на кокетство, с завитыми крашеными волосами. – Неужели «эта»? Она была так жалка со своей «убогой роскошью наряда и поддельною краской ланит». Седые волосы и желтые обтянутые щеки не произвели бы такого впечатления. Зачем все это? Рядом с ней стоял высокий, здоровый, плотный, красивый – как бывает красиво сильное животное, – ее сожитель, ссыльнопоселенец Богданов. Становилось все ясно… И эти пунцовые румяна, которые должны играть, как свежий румянец молодости. Мы познакомились. Блювштейн попросила меня сесть. Нам подали чай и бисквиты. Сколько ей теперь лет, я не берусь определить. Мне никогда не приходилось видеть женщин, у которых над головой свистели пули, – женщин, которых секли. Трудно судить по лицу, сколько