бедняга, как полотно белый, – ему сказал: «Пей!» Зубы у него об стакан звенели. Выпил. Говорю: «Идем». И дал ему топор и себе взял. Молча они дошли до дома Арцимовичей. У калитки их ждала Пирожкова. – Легли. Не знаю, спят ли еще. Она сходила в дом еще раз, послушала, вышла: – Идите! – А я-то слышу, как у нее зубы стучат. Обнял ее, поцеловал, чтобы куражу дать. «Не бойся, – говорю, – дурочка!» Колотится она вся, а шею так словно тисками сдушила. «С тобой, – говорит, – ничего не боюсь». Ничего мы об этом не сказали, ни слова, а только все понимали, что убивать всех идем. Полуляхов пошел вперед. За ним шел Казеев, за Казеевым – Пирожкова. – Слыхать было, как у Казеева сердце стучит. В коридоре тепло, а в ноги холодом потянуло: дверь забыли закрыть. Ледянеют ноги – да и всё. Квартира покойных господ Арцимовичей расположена так… Полуляхов так и сказал: «покойных» – и нарисовал мне на бумаге план квартиры: он каждый уголок знал по рассказам Пирожковой. Из коридорчика они вышли в маленькую комнату, разделявшую спальни супругов: направо была спальня Арцимовича, в комнате налево спали жена с сыном. Полуляхов знал, что Арцимович спит головою к окнам. – Темно. Не видать ничего. В голове только и вертится: «Не уронить бы чего». Нащупав ногой кровать, размахнулся… Первый удар пришелся по подушке. Арцимович проснулся, сказал «кто» или «что»… Полуляхов «на голос» ударил топором в другой раз. – Хряск раздался. Словно полено разрубил. Полуляхов остановился. Ни звука. Кончено. – Вышел в среднюю комнату. Прислушался. У госпожи Арцимович в спальне тихо. Спят. Слышу только, как около меня что-то, словно часы, стучит. Это у Казеева сердце колотится. «Стой, – шепчу, – тут. Карауль». Пирожковой руку в темноте нащупал, холодная такая. «Веди на кухню». Вхожу. А в кухне светло, ровно днем. Луна в окна. Читать можно. Оглянулся: вижу постель, на подушке черное, голова кухаркина, к стене отвернувшись, спит и так-то храпит. Взмахнул – и такая-то жалость схватила. «За что?» – думаю. Да уж так только, словно другой кто мои руки опустил. Грохнуло – и храпа больше нет. А луна-то – светло так… Вижу, по подушке большое-большое черное пятно пошло… Отвернулся и пошел в горницы. Полуляхов сбросил окровавленный армяк, вытер об него руки, зажег свечку и без топора вошел в спальню госпожи Арцимович. – Надо было, чтоб она кассу отперла. Замок был с секретом. Арцимович, или «госпожа Арцимович», – как все время говорит Полуляхов, – сразу проснулась, как только он вошел в комнату. – Сударыня, не кричите!