Пирожкова служила горничной у Арцимовичей, а Полуляхов и Казеев жили в городе как двое приезжих купцов, собирающихся открыть торговлю. Было ли это убийством с заранее обдуманным намерением или просто – как часто бывает – грабеж, неожиданно сопровождающийся убийством? – Не надо неправду говорить. Я сразу увидел, что без «преступления» тут не обойтись: очень народу в доме много. Казеев не раз говорил: «Не уехать ли? Ничего не выйдет!» Да я стоял: «Когда еще семьдесят тысяч найдешь?» – говорит Полуляхов. Пирожкова часто потихоньку бегала к Полуляхову: – Барин деньги считает. Когда в кассу идет, двери закрывает! Я было раз сунулась, будто зачем-то, а он как зыкнет: «Ты чего здесь шляешься? Пошла вон!» Видать, что денег много, и кухарка и дворник говорят, что много. Ключи всегда у барыни. Ложатся – под подушку кладут. Хозяев Пирожкова ругала: – Барыня добрая. А барин не приведи бог. Что не так – кричит, ругается. Уже я целый день бегаю, стараюсь, а он все кричит, все ругает нехорошими словами, и безо всякой причины. – И у меня от этих рассказов кровь вскипала! – говорит Полуляхов. – Я сам никогда этими словами не ругаюсь… От Полуляхова действительно никто в тюрьме не слыхал неприличного слова. – Не люблю и тех, кто ругается! Я часто наблюдал это над типичными, «настоящими» преступниками. Беда, если кто-нибудь из них обладает какой-нибудь добродетелью. Они требуют, чтобы весь мир обладал непременно этой добродетелью, и отсутствие ее в ком-нибудь кажется им ужасным, непростительным преступлением: «Что ж это за человек?» – За что же он людей-то ругает? Девка служит, треплется, а он ее ругает? Что меньше себя, так и ругает? Людей за людей не считает? Полуляхов расспрашивал всех, что за человек Арцимович, и с радостью, вероятно, слышал, что это человек грубый. В сущности, он «распалял» себя на Арцимовича. Полуляхов, быть может, боялся своей доброты. С ним уже был случай. Вооруженный, он забрался однажды ночью в квартиру с решением убить целую семью. – Да жалость взяла. Страх напал чужие жизни нарушить. За что я невинных людей убивать буду. И ему надо было отыскать «вину» на Арцимовиче, возненавидеть его. – Ну а если бы и Пирожкова, и все говорили, что Арцимович человек добрый, убил бы его? – Не знаю… Может быть… А может, и рука бы не поднялась… – Ну хорошо. Арцимович был человек грубый. Но ведь другие-то были люди добрые… Их-то как же? – Их-то уж потом… Когда в сердце придешь… Одного убил, и других нужно… А с него начинать надо было. Накануне убийства, вечером, Полуляхов