Весной, когда воздух прохладен и свеж, а деревья окутаны зеленым дымом свежей листвы, думать о смерти особенно неприятно. Летом, в жару, когда поднимается запах сухой земли, кладбище кажется затаившимся хищником, готовым наброситься на тебя. Осенью, под серым дождливым небом, кладбище отвратительно и тоскливо. Но хуже всего зимой. Стылая земля не поддается лопатам, а при мысли о том, что сейчас в ней кто-то останется навсегда, мороз пробегает по коже. Это было старое кладбище, в самом центре Москвы. Хоронили здесь очень, очень редко, людей либо очень известных, либо очень богатых. Нет, конечно, не Ваганьковское и не Новодевичье. Но центр Москвы всегда в цене — и для живых, и для мертвых. — Мы нечасто хороним кого-то из наших, — сказал Завулон. — Обычно нечего хоронить… вместе со Светлыми мы тоже собираемся нечасто. Он постоял, кутаясь в теплое пальто. Потом снял перчатки, взял из рук держащегося за спиной помощника венок с надписью «От Дневного Дозора Москвы» и положил на свежую могилу. Постоял, склонив голову. — Прощай. Ты честно нес службу. Гесер вообще не надевал перчаток. То ли привык к холоду в дни своей давней тибетской юности, то ли рисовался непритязательностью. Ему венок «От Ночного Дозора Москвы» подала Ольга. — Трудная судьба, — сказал он. — И трудная смерть. И… и все равно ты был одним из нас и останешься им навсегда. Он потоптался на месте. Потом посмотрел на Завулона, достал из кармана пальто фляжку, протянул тому: — Давай… по русскому обычаю… проводим. — Вот уж нашел русский обычай — французский коньяк на кладбище из горла хлестать… — негромко сказала Света. И взяла меня за руку. Завулон сделал глоток вслед за Гесером, сморщился, потом протянул флягу мне: — Антон? — Я не буду, если можно, — сказал я. — Мне теперь надо беречь здоровье. Здоровье человека — самая большая его ценность. — Антон, перестань. — Завулон укоризненно смотрел на меня. — Мы твое здоровье беречь будем. И лечить, если что, всеми силами обоих Дозоров. Ты заслужил. — Мне не хочется пить за них, — сказал я, кивнув на могилу, где в огромном гробу лежало чудовищное тело Двуединого, бывшего Светлого мага Дениса и Темного мага Алексея. — Все-таки он меня убил. В какой-то мере. — Все мы рано или поздно уйдем, — ответил Гесер. — Иные бессмертны, но… — Но люди смертнее, — закончил я. — Простите, не буду. Они не виноваты. Но за своих убийц не пьют. — Он тебя, можно сказать, пожалел, — напомнил Гесер. — Мог ведь и убить. Просто и окончательно. Развоплотить. Сжечь. Вытянуть Силу начисто.