А потом, летом тридцать второго года, с отцом случилось несчастье. Он утонул, выкушав лишнего со своими приятелями-собутыльниками на деревенском празднике. Эти великовозрастные балбесы поспорили после бутылки шнапса, кто из них сумеет переплыть озеро. Мой отец не смог. Тело нашли только через три дня, когда его прибило к берегу волнами. Мать через полгода зимой умерла от пневмонии, и мы остались сиротами. Братьев отдали в приют, и с тех пор я о них даже не вспоминала. Меня же взял к себе бездетный дядя, брат моей матери. Мне тогда было двенадцать. Как я поняла впоследствии, дядиной семье просто нужна была бесплатная домработница. Дядина жена, фрау Лизелотта, была костлявой длинноносой ведьмой с холодными белесыми глазами — она больше походила на вытащенную из реки снулую холодную рыбу, чем на живую женщину. Меня она вообще не замечала, словно бы меня и не существовало…
Эксплуатировали они меня нещадно, кормили плохо, а мне даже пожаловаться было некому. А спустя какое-то время я стала замечать, что дядя испытывает ко мне какой-то особый интерес… В отсутствие фрау Лизелотты он стал подходить ко мне и лапать своим своими липкими руками, гадко при этом ухмыляясь и дыша мне в лицо гнилостной вонью. Я замирала перед ним, как кролик перед удавом, молча терпя его поползновения, дрожа от отвращения, смешанного со странным возбуждением… Почему-то мне не хватало духу убежать или хотя бы вырваться из его объятий — наверное, мысль о том, что я могу остаться одна на улице, без крова и пропитания, была для меня страшнее всех остальных мыслей. Кроме того, я боялась побоев. Хоть дядя и не поднимал на меня руку, но я чувствовала, что он может это сделать, если я не буду «хорошей девочкой».
И вот однажды, когда фрау Лизелотта в очередной раз куда-то отлучилась, дядя, выпив изрядное количество шнапса, просто взял и изнасиловал меня. Это произошло на кухне, когда я протирала стол — он просто грубо завалил меня прямо на этот стол, задрав мне юбку на голову… Все это было так гнусно, противно и мерзко, как на случке хряка с молоденькой свинкой. Впрочем, хряк к своей временной подруге способен проявить куда больше нежности, чем мой дядя ко мне. И опять же я не посмела сопротивляться. В его руках я была безвольной куклой, равнодушно снося унижение. И потом это стало повторяться регулярно. А я, ни единым словом не выражая свое отношение к происходящему, терпела это все… Уверена, что он даже не догадывался, о чем я думала в тот момент, когда он, пыхтя и издавая утробные стоны, двигался на мне своей грузной тушей. Еще бы — ведь я зависела от него! Может быть, он даже считал, что делает для меня благодеяние. А я — я просто ненавидела его при этом… Ненависть моя была холодной и ослепительно яркой — она выхолодила все мое нутро, где не осталось больше ничего теплого. Я мечтала его убить…