— Мы все это понимаем, — ответил генерал-майор Худяков, — и будем стараться сделать для этого все возможное и невозможное. До самого последнего времени, чтобы не демонстрировать противнику наличие крупного авиационного соединения, наши летчики были вынуждены действовать мелкими группами, вылетая в основном на прикрытие собственных аэродромов или станций выгрузки войск, но уже с завтрашнего дня мы покажем все, на что способны.

— Покажете, покажете, не можете не показать, — кивнул Верховный, — и помните, что страна дала вам все необходимое, отрывая это от других участков фронта, включая самые современные самолеты и закупленное в будущем оборудование. И вот теперь вы должны — да нет, просто обязаны — воевать так, чтобы это принесло полную отдачу в виде разгрома врага. Помните, что сбитые вражеские самолеты не должны быть самоцелью для ваших летчиков. Ваша цель — это полный и окончательный разгром врага, которому вы должны всемерно помогать бомбовыми и штурмовыми ударами, расчищая путь нашим сухопутным войскам и в то же время бережно оберегая их от ударов авиации врага. Вам это понятно, товарищ Худяков?

— Так точно, товарищ Сталин! — отрапортовал Худяков, вытягиваясь в струнку.

— Ну, вот и хорошо, — произнес Сталин и повернулся к Василевскому: — А вам, товарищ Василевский, я скажу вот что. Кому многое дано, с того многое и спросится. Вас это касается даже поболее, чем остальных. Ответственность за благополучный исход этой операции лежит именно на ваших плечах. Товарищ Матвеев, если что-то пойдет не так, ответит перед своим начальством, а вы, как коммунист, ответите перед нашей партией и Правительством. Впрочем, мы верим, что вы все до конца выполните свой долг и принесете советскому народу только Победу.

* * *

04 декабря 1941 года, 12:45. 16 километров юго-восточнее Риги, концлагерь Саласпилс

Надзирательница Мария фон Вайс (имя, данное при рождении — Мария Рогге)

В детстве я ощущала себя полным ничтожеством — слабым, бесправным, с которым можно было делать все что угодно. Мой отец, герр Герман Рогге, ветеран Великой войны, трижды раненый и травленный газами, воспитывал меня в строгости — за малейшую шалость я подвергалась суровым телесным наказаниям, придумывать которые мой отец был горазд, ибо в силу своего крестьянского менталитета считал, что пожалев розгу, он испортит ребенка. Он любил только двоих моих младших братьев и все им прощал, лишь снисходительно посмеиваясь над их шалостями. Они для него были сыновья-наследники, а я всего лишь девочка — отрезанный ломоть. Мой папаша считал, что для таких, как я, существуют только два жизненных пути. Первый, как у моей матери — быть тихим бессловесным придатком к своему мужу, нарожать кучу детей, к сорока годам превратившись в старуху. Второй путь — уехать в город и стать там дешевой шлюхой, зарабатывающей на жизнь своим естеством и постепенно опускающейся на самое дно. Впрочем, дешевые шлюхи к сорока годам тоже мало чем отличаются от старух. Вот для того, чтобы я не пошла по второму пути, меня и пороли каждый день за малейшую реальную или мнимую провинность.