А какое наказание предусматривает уголовный кодекс за помощь врагу в уничтожении своей страны? Правильно — высшая мера социальной ответственности — расстрел.

И вот сейчас, я воочию наблюдал, как эта ужасное явление в виде дедовщины, собирается испортить души и жизнь юных, и в большинстве своём ещё крайне наивных юношей, которые по факту ещё являются самыми настоящими детьми.

Я лежал и смотрел, как два пьяных дебила, брызгая слюной из своих поганых пастей, пытаются строить из себя хозяев жизни. Дети не понимают, чего от них хотят. Дети весь день вели себя хорошо. Они делали все, что им говорили старшие — офицеры. Они маршировали, они пели песни, они ходили в баню и парикмахерскую. Они были после долгой дороги. Они волновались, переживали. Они очень, очень устали. И вот, они, наконец, получили разрешение на столь долгожданный отдых. Ведь им нужно набраться сил перед не менее тяжёлым, а быть может более тяжёлым, завтрашним днём. Но отдохнуть им не дали. Объявились возомнившие себя хозяевами и решили своих новых рабов «обжать».

Я помнил, что по нормативам ООН рабство в мире запрещено. Поэтому естественно я собирался вмешаться в процесс порабощения и изменения сознания масс. Я не мог допустить, чтобы на моих глазах происходило столь мерзкое деяние.

Но прямо сейчас вмешиваться не хотел. И не потому, что размышлял над вопросом, стоит ли вмешиваться или нет. Отнюдь. Такого вопроса передо мной не стояло. Я видел зло. Я прекрасно понимал, что это зло. А так как в своей жизни я всегда придерживался постулата, что зло должно быть наказано, никаких сомнений при выборе стороны у меня не было.

А не вмешивался я в конфликт в сию минуту, чисто из воспитательных целей. Я хотел, чтобы до тех, кого построили, поняли, как мерзко быть тварью и издеваться над людьми. Я хотел, чтобы они запомнили этот момент на всю жизнь и никогда не были бы такими, как их мучители.

— Кудрик, смотри какой жирный карась тут плавает и жабрами мотыляет, — заржал второй «дед», показывая на моего знакомца.

— Это он, по ходу дела, на мясокомбинате отожрался! Смотри, Чернявый, какие щёки толстомясые, — Кудрик показал.

— Ага. Ага. Опасный салабон. Обожрать нас может, — продолжал играть Чернявый.

— Нет! Мы ему этого не позволим, — ощерился первый и, подавшись вперёд, заорал прямо в лицо моему негласному охраннику: — Фамилия, гнида толстозадая!

— Петров! — промямлил тот.

— Громче!

— Петров…

«Ого. Ну, на него вы зря наехали. Он, по ходу дела, сейчас им даст просраться», — усмехнулся я, поудобней подправив подушку.

— Сто отжиманий! Вперёд! — вновь заорал кудрявый.