За поцарапанным плексигласом сидел мужик. Мешки под глазами как пожизненный приговор. Руки в блёклых, похожих на синяки татуировках — старых, выцветших, почти сливающихся с кожей. Бейджик гласил: «Генри». Генри не улыбнулся. Генри даже не кивнул.

Я вытащила браслет из кармана — бусина все еще казалась теплой, хотя на улице было плюс пять, — и бросила в металлический лоток.

Звук. Глухой, тяжелыйбум, как удар гроба о пол склепа.

Генри взял его в руки. В глазнице уже торчала ювелирная лупа. Две минуты молчания. Он тер браслет какой-то химической дрянью, нюхал, вертел, щупал.

— Серебро настоящее, — проскрежетал он голосом, похожим на ржавые петли. — Толстое. А камень хрен знает. Обсидиан? Может, стекло. — Он помолчал. — Холодный.

Холодный. Я чуть не расхохоталась. Полчаса назад он жег мне ладонь, как уголёк.

— Сколько? — спросила я, облокачиваясь на прилавок. Стойка липнула к рукаву, но мне было плевать.

— Шестьдесят баксов, — Генри бросил браслет обратно на стекло, как дохлую рыбу. — Уродский. Хрен продашь. Я тебе за вес даю, за лом.

Впрошлой жизниФеликс клялся, что бабушкино наследство стоит тысяч пять. Как минимум. Я почти рассмеялась. Вслух.

— Я возьму сорок, если ты переплавишь его прямо сейчас.

Генри замер. Посмотрел на меня. По-настоящему, впервые за весь разговор. Его глаза сузились. Он видел: девчонка с растрёпанными волосами, в выцветшей куртке, с безумным блеском в зрачках. Он не задавал вопросов. В его деле лишние вопросы — лишние проблемы. Клиент в таком состоянии сам расскажет, если захочет. А не захочет — тем лучше. Всё же ломбард в этом районе держит тот, кто знает: лучшее оружие — молчание.

— Я здесь ничего не плавлю, — буркнул он. — Отправляю на Нью-Джерси, переработчику. Браслет пойдет в корзину с ломом. Шестьдесят или вали.

— По рукам.

Три хрустящих двадцатника скользнули под стекло. Я забрала их, не считая. И смотрела, как Генри небрежно швыряет толстую серебряную косу с черным глазом в пластиковое ведро, где уже покоятся разбитые часы, почерневшие ложки и погнутые кольца. Браслет звякнул о чужую мелочь, будто всхлипнул напоследок.

Исчез.

И в тот же миг со мной что-то случилось.

Никаких магических искр. Никакого ветра и фанфар. Но яфизическиощутила, как из груди вынули камень. Как будто все пять лет я дышала через соломинку, а теперь кто-то выбил стену настежь. С плеч свалилась тяжесть — та, которую я перестала замечать, настолько она въелась в позвоночник. И гулкий, низкочастотный гул тревоги, который пульсировал в моем черепе годами, вдругзамолчал.

Тишина.