Он протянул руку.
Я сжала кулак.
Бусина вдруг сталагорячей. Неприятно, неестественно. Металл не так проводит тепло. Камень — тоже. Это ощущалось как живое. Как толстый, набухший кровью клещ. Волна чистого, животного отвращения скрутила мой желудок. Мне не хотелось кричать. Не хотелось швырять в него вещами. Я хотела только одного — вышвырнуть эту мразь из своей гостиной.
— Я надену после душа, — солгала я, сунув браслет в карман джинсов. Пальцы горели. — Не хочу, чтобы мыло забилось в серебряные... звенья. Спасибо, Феликс. Правда.
Он выглядел разочарованным. Тень мелькнула в глазах и пропала. Он глянул на свои роскошные часы из нержавейки — такой же холодный и правильный, как их империя на краденой удаче.
— Ладно. У меня встреча с инвесторами. Но надень сегодня вечером. Отмечаем в том новом итальянском месте.
— Конечно, — сказала я.
Я проводила его до двери. Смотрела, как его широкие плечи удаляются по тусклому коридору. Он не обернулся.Никогда не оборачивался.
Щелкнул замок.
Я не рухнула на пол. Не устроила голливудской истерики. Я прошла прямо в кладовку, натянула тяжелую джинсовку, зашнуровала стоптанные ботинки и вышла.
Браслет жег карман.
Впервые за пять лет моя жизнь принадлежала только мне. И я знала, что с ним делать.
Город орал мне в лицо, и мне это чертовски нравилось.
Гулкие удары моего сердца перекрывали шум транспорта. Сырой бетон липнул к подошвам ботинок —хвать, хвать,— будто сам асфальт подтверждал: я здесь, я жива, я иду. На углу надсадно скрипел мусоровоз, выдыхая ароматы прокисшего молока и мокрого картона.
Самая прекрасная симфония в моей жизни.
Я делала вдох без респиратора. Без того сиплого свиста в груди, который сопровождал каждый мой последний год. Легкие расширились полностью, и холодный осенний воздух царапнул горло жестким, бодрящим вкусом. Я почти застонала от удовольствия.
Я обошла стороной лавки антиквариата в центре. Если эта штука — то, чем я её считаю, — сверхъестественный насос, проклятие в фамильных одежках, — я не позволю какой-нибудь милой старушке за стеклянной витриной прикоснуться к ней. Не сегодня. Не на моей совести.
Шесть кварталов в индустриальный район. Я шагала быстро, почти летела, руки в карманах джинсовки, браслет жжет бедро через ткань. Ломбард притулился между заколоченной прачечной и винным магазином, как прыщ на лице благопристойного района. Неоновая вывеска над входом бешено жужжала, мерцая неровным болезненным светом, и было непонятно, то ли лампы умирают, то ли сама вывеска просит пощады. Идеально.
Внутри пахло табачной смолой и ружейным маслом. Тяжёлый, честный запах мужского отчаяния.