Но одновременно она дистанцировалась, не вспоминая о былых наших подвигах, в том числе на столе ее кабинета. У меня возникло ощущение, что она пытается начать наше общение заново, с чистого листа и проводит предварительную пристрелку. Я был не против, но ни помогать ей, ни мешать не собирался — главной своей проблемой была она сама.

Взаимоотношения с девочками с момента возвращения из кабинета королевы… Изменились. Меня побаивались, относились с опаской, причем все — и рядовой состав, и офицеры. Но если простые девочки в большинстве смотрели с восторгом, с блеском в глазах, то офицеры и инструкторы сразу давали понять, чтобы я не расслаблялся. Они одобряли мою цель, но не методы.

Санкций со стороны руководства, как я ждал, не последовало. Ну, не считать же серьезной санкцией тридцать ударов кнутом?! В круговерти жизни в подземельях бело-розового здания я перестал считать подобное наказанием. Привык как-то. Но для галочки меня как бы наказали, и теперь я мог со спокойной совестью смотреть на корпус с чистого листа, в какой-то степени начиная все заново.

Это произошло на следующий день. Меня вывели хоть и не в наручниках, но под охраной (оружие как забрали вчера, у всего взвода, так никому и не вернули). Поставили рядом с «сорок четвертыми», с другой стороны от помощницы сеньоры Гарсия, зачитавшей вначале указ королевы о помиловании моих противниц, а затем постановление Совета о признании меня виновным в целом ряде нарушений. Список состоял пунктов из десяти, были там не только стрельба по наказующим и попытка организации террористического акта. Что конкретно — не вслушивался, специалистов выкручивать пункты уставов нужным образом здесь хватает, главное — подтекст. А он был и без этого ясен. Наказание за такое здесь одно — смертная казнь, но поскольку я «не местный», следом шел приказ о замене высшей меры вышвыриванием меня в народное хозяйство без права возвращения и апелляции. Естественно, с целым перечнем подписок и запретов на использование полученных здесь навыков.

Но следом наказующая зачитала последний на тот день документ, о помиловании королевой ввиду «высоких моральных устремлений». Моей целью являлось «спасение товарищей по оружию» и «предотвращение приведения в исполнение приговора, вынесенного без рассмотрения некоторых подробностей, влияющих на оценку преступления», что не может не характеризовать меня с положительной стороны и частично не оправдывать. Изгнание заменялось тридцатью ударами — в назидание. Что я все-таки не прав и так делать нельзя.

В общем, формулировалось запутанно и непонятно, чувствовался опыт ее величества, юриста и политика со стажем. Но главным, опять-таки, был подтекст, а не слова, а он гласил — меня оставили.