Когда-то они жили в семьях, потом жизнь разрушила то, что у них было, и они вынуждены были оказаться на улице. Но это уже не были дети Гражданской войны. Это были дети коллективизации и других социальных трудностей процесса ломки старого строя и установления нового строя социальной справедливости.

Они догуливали последние свои деньки на свободе. Уже комиссары в больших кабинетах решали, как окончательно покончить с беспризорностью, как всем дать крышу над головой и пропитание, да приучить к труду на пользу молодого советского государства.

— Проходите. Садитесь. Не тушуйтесь. Шамать будете? — предложил Чеснок.

— Мы не голодные, — ответил я за двоих, хотя Пашка с подозрительным любопытством смотрел на варево в котелке.

— Дело хозяйское. А мы похарчимся. Шкет наклади нам по полной, чего ты там скухарил, — распорядился Чеснок.

Самый маленький из всей компании схватил тарелки и стал накладывать в них кашеобразную субстанцию из котелка.

Чеснок сказал:

— Не знаю уж, что там от вас хочет этот мужик, но явно не червонцами одарить. Думаю, вам с ним встречаться не резон. Нехороший он человек, опасный. Я такую породу за версту чую. Из старого режима он людишек. Такому человека сожрать раз плюнуть. Не поперхнется даже. Он даже похож на пса, на бульдога. У того мертвая хватка. Вцепится, не оттащишь. Так что перекантуетесь у нас. Когда он уйдет, пойдете по своим делам.

— Договорились, — сказал я.

— Падайте там.

Чеснок показал на два свободных кресла.

Мы сели. Ребята взяли по тарелке из рук Шкета, расселись на свободные места и стали хлебать железными ложками варево.

Ели они молча и жадно. Видно было, что пищу они ценят, потому что добывают сами, а не живут на всем готовеньком, как некоторые.

Когда они наелись, Чеснок сыто рыгнул и сказал:

— Воробей, спой свою жалостливую.

Наш спаситель Воробей тут же вскочил, схватил в руки гитару, поставил ногу на табурет и затренькал жалостливую мелодию. Вскоре он запел:

— Ох, жизнь моя зараза!

Живу я, не тужу.

Глотаю дым фабричный

И кошек тормошу.

На улице родился,

По улицам бродил.

Кому-то пригодился.

Кому-то угодил.

Пел он с чувством, со знанием дела, при этом с закрытыми глазами. Заслушаешься. Настоящий городской трубадур.

Кого-то объегорил.

Кого-то обобрал.

На улице холодной

Любовь свою познал.

Ох жизнь моя лихая,

Бродяжья жизнь моя.

Судьба моя кривая

Городского воробья.

Он умолк, а Чеснок захлопал в ладоши радостно. Очень ему понравилось пение.

— Талант, братиш. Он эту песню сам написал. Люба мне эта песня.

— Чеснок, у нас там на улице товарищ ждет. Переживает. Позовите ее к нам, чтобы она на глаза Бульдогу этому не попалась, — попросил я.