Это всё возвеличивание аристократии меня раздражало. Я там такой-то из такого-то рода, великий и ужасный. А я такой-то такой-то из такого дома, моя родословная берёт начало там с тех-то тех-то. Я вот, я такой, я вот прямо весь из себя аристократ, за мной сила и честь.
Тьфу, блин… А я обычный парень, который может позволить купить себе несколько боевых вертолётов, которые могут задать жару любому импульснику. Мы все равны, просто кто-то слишком много думает о себе. Для меня они обычные люди. Потому я решил, что следует показать свою позицию и напомнить об условиях, о которых ему тоже не следует забывать.
Я соблюдаю формальности поведения, выказываю своё уважение более высокому по статусу, да. Но это отнюдь не значит, что я поддерживаю подобное, верю в это и в случае чего будут падать ниц.
Старик, видимо, тоже уловил мой посыл, почему улыбнулся.
— Конечно, Томас. Моё слово нерушимо. Если всё подтвердится — ты получишь то, о чём мы договаривались.
— Конечно, господин Ли, — кивнул я.
Хотя и это мы тоже знаем.
Слово… слово аристократа имеет вес ровно до того момента, пока живы его свидетели. По крайней мере свидетели, к которым прислушаются. Вряд ли поверят слову какого-нибудь кладмена или бандита с улиц. Да и уберут их сразу, скорее всего. Так что как бы дома ни кричали о чести и достоинстве, они ещё те помойки. О какой чести и достоинстве может идти речь, когда дома, воюя между собой, истребляют всех, вплоть до детей? Когда, убив всех защитников, они начинают вырезать женщин и детей, которые виноваты разве что в том, что просто являются частью рода или дома? А оправдывают это тем, что те, мол, будут мстить или что война не закончена, пока род полностью не уничтожен?
Дохнуть должны те, кто затевает войну, а не те, кто рядом с ними. Честь и достоинство… это явно не про дома с их довольно гибкими взглядами, которые готовы защищать своих, да, но зато какими способами. Не говоря о том, чтоб претендовать на других.
Так что покинул я поместье лишь со словом старика Ли. У меня не было повода ему не верить, так как у него не было поводов меня обманывать. Потому можно было быть спокойным. В крайнем случае, как покончу с Верхним городом, можно будет уже решать проблемы с ним. То, что с Верхним всё решится, я не сомневался, вопрос лишь, в чью сторону. И пока что всё было против Брюсселя, так как, в отличие от меня, он хотел избежать крови и попытаться присоединить тихо и мирно. Я же был готов её проливать. А как показывает практика, в любом вопросе между словом и насилием побеждает насилие.